Чтение онлайн

– Головой ручаюсь вам, - многозначительно ответила генеральша, - что он сделает сумасшедшую карьеру...

– М-м-да-а?
– протянула с загадочной улыбкой артистка.
– В таком случае надо серьезно подумать...

Для заговора и тесного союза женщин-приятельниц этого обмена двумя короткими замечаниями оказалось вполне достаточно: над беспомощным героем, совершенно отвыкшим от женского общества, предательски раскинулась тонкая, искусно сотканная паутина женского обаяния.

А несколько часов спустя дивный инструмент Христиани под заколдованными пальцами молодой артистки нежно обволакивал то грустными, то обнадеживающими песнями о любви растревоженное и лишенное женской ласки, безвольное и полное жизни, наивное сердце неказистого веснушчатого капитан-лейтенанта.

Женские маневры не укрылись, однако, от зоркого глаза опытного, несмотря на молодость, царскосельского лицеиста и светского человека Струве, и он тут же решил взять героя под свое покровительство: мадемуазель Элиз он хорошо изучил во время пути, и заговор дам ему пришелся не по душе.

– Как вам понравились наши дамы?
– спросил он Невельского, сопровождая его, по поручению Муравьева, на транспорт "Байкал".
– Не правда ли, как хороша мадемуазель Элиз, а?

Невельской вспыхнул.

– Сказать по правде... я мало к ней присматривался, - потупился он в смущении.

– Скоро присмотритесь, - убежденно и умышленно резко сказал Струве, она вся как на ладони: протрещит целый день, не умолкая, утомит до одури - и все тут...

– Она глубоко чувствующая артистка, умна и говорит интересные вещи, серьезно заметил Невельской.

– Да, перескакивая, не останавливаясь, с предмета на предмет. Это плоды светскости: многие светские женщины у нас на этом, что называется, собаку съели, а она - способная ученица... Однако нельзя отнять у нее и больших достоинств: смела, отзывчива и любезна, - спохватился Струве, боясь переборщить критикой и потерять свой авторитет в глазах Невельского, но потом, как бы нехотя, добавил: - Хозяйственных наклонностей - никаких... не домовита, непоседа - настоящая концертирующая артистка, из города в город, в погоне за аплодисментами и славой...
– И, решив, что на первый раз довольно, он перешел к другим темам.

Распоряжения Невельского по спешной подготовке к выходу в море, в Охотск, где он должен был сдать "Байкал" и ехать за Муравьевым в Иркутск, а затем - с докладом в Петербург, указания, данные прапорщику Орлову по предстоящей ему самостоятельной работе - описание берегов, съемки различных пунктов на материке и зимние наблюдения за морем и Амуром, - произвели на Струве большое впечатление продуманностью, спокойствием, отчетливостью и действительной необходимостью. Он проникся к Невельскому уважением, и искреннее желание прийти к нему на помощь и в Иркутске укрепилось. Он видел, что Невельской - человек не светский, к тому же застенчивый, лишенный самоуверенности, женщин не знает и требует поддержки и руководства первыми шагами в обществе.

– У нас в Иркутске отдохнете в чудном окружении, Геннадий Иванович, в исключительном, - начал он многозначительно.

– Это откуда же у вас такое взялось? Купцы, чиновники, дельцы...

– Зачем дельцы? Декабристы!

– Де-ка-бри-сты? В Иркутске? На свободе?
– удивился Невельской.

– Представьте себе, в самом Иркутске. Учат своих детей в гимназии и институте благородных девиц, сами выступают, как незаурядные педагоги.

– Прямо сказка какая-то!
– недоверчиво заметил Невельской.
– Давно?

– Такая свобода? Нет, недавно, с приезда Николая Николаевича Муравьева...

Невельской с сомнением покачал головой:

– Кто же там из декабристов?

– В самом Иркутске с семьями только Волконские и Трубецкие, но многие в окрестностях: Поджио, Муравьевы, Борисовы, Раевский с семьей... Не стоит перечислять - почти всех увидите у Волконских, где я принят, как свой, и даже по просьбе Марии Николаевны руковожу первыми шагами только что окончившего гимназию сына их, Миши, ныне чиновника для поручений при генерал-губернаторе. Мишель - славный, серьезный мальчик... Подрастает и дочурка у них, Елена, - обещает превратиться в интересную женщину. Пребедовая девочка! Несмотря на свои четырнадцать лет, уже приворожила к себе одного из наших чиновников, Молчанова, и обратила его в белого раба. Девичье поколение у нас многочисленно и во всех отношениях выше ваших петербургских светских барышень. Я объясняю это большим вниманием к вопросам воспитания детей со стороны прошедших суровую школу жизни родителей, а пожалуй, и тем, что жены декабристов, да и мужья, до сих пор окружены ореолом мучеников за идею и общим сочувствием. Девицы у нас прониклись духом самопожертвования княгини Волконской, Трубецкой, Анненковой и только и мечтают о том, чтобы принести себя в жертву. Набожны и не чужды некоторого мистицизма... Присматриваю себе среди них жену и я.

– С каким успехом?
– спросил Невельской.

– Увы, без успеха, несмотря на все старания, - вздохнул Струве, - они хотят полюбить непременно героя, а я не герой и, по-видимому, им никогда не буду.
– Он остановился, а затем сказал: - А знаете, что мне пришло в голову, Геннадий Иванович? Ведь вы-то теперь герой! Боюсь, все в вас начнут влюбляться. Словом, как только приедете - к Волконским с визитом, под моей опекой, идет?

– Боюсь, уж очень одичал я, - засмеялся Невельской.
– Чего доброго, не решусь, а в опекуне, пожалуй, действительно нуждаюсь, спасибо.

Не прошло и недели как все разлетелись: Корсаков на боте с кратким донесением Невельского Меньшикову и запиской Муравьева - в Охотск, а оттуда, посуху, в Петербург; Муравьев с дамами и Струве - прямо из Аяна, по новой сухопутной дороге через Нелькан - в Якутск и Иркутск; Невельской с офицерами - в Охотск, сдавать транспорт "Байкал", а затем на свидание с Муравьевым в Якутск.

Словом, Аян опустел, и жизнь здесь надолго замерла, И только изредка в факторию продолжали захаживать гиляки, да оставленный с несколькими людьми прапорщик из штурманов Орлов терпеливо ждал бесконечно далекой весны, вскрытия Амура и возможности начать промеры, в десятый раз вычерчивая по наброскам и запискам исхоженные вдоль и поперек и измеренные прибрежные пространства...

7. ВОСПОМИНАНИЯ И ДУМЫ

Результаты пережитых волнений, чередующихся надежд и отчаяния, бурная пьяная радость от успехов и близкая, уже несомненная слава кружили голову. Трясясь верхом на лошади, скользя в легкой, булькающей по глади рек лодке, а под Якутском чуть шелестя на легких нартах в туче снежной пыли, Невельской чувствовал себя в каком-то полузабытьи.

Он предался мечтам о близких встречах в Якутске с обаятельной Христиани, с лукавой и насмешливой генеральшей. Являлись и мысли о будущих встречах в Иркутске с людьми, ставшими уже при жизни легендарными, декабристами. Что он знает о них, кроме легенд? Мало, очень мало - почти ничего.

Тысячеверстная дорога услужливо и неутомимо разматывала любовно сбереженный в каких-то тайниках души клубок воспоминаний. Узелки непрерывно тянущейся нити, связанной из коротких обрывков почти забытых воспоминаний отдаленной юности, проносились мимо, как черточки и точки на ленте электрического телеграфа... "А ведь это те самые телеграфные точки, всполошился Невельской, - посредством которых, как рассказывали, часами перестукивались декабристы во время бесконечного сидения в каменных мешках крепостных казематов. Как странно, что именно здесь нашла себе впервые применение телеграфная азбука!"