Чтение онлайн

Не прошло и минуты, как Миша Корсаков, укутываясь в брошенное с берега чье-то пальто и ловя увертывавшиеся на ветру рукава, торопливо командовал насторожившимся гребцам:

– На воду! Начали! Еще, еще! Наддай ходу!

Когда шлюпка приблизилась к воротам, сквозь узкий проход из бухты в море ясно был виден идущий на всех парусах, включая даже стаксели, транспорт "Байкал". Палуба его густо была покрыта шевелившимися точками.

– Вас ждет в Аяне их превосходительство! Прибыла высочайшая инструкция!
– орал издалека в рупор возбужденный Корсаков, передавая устаревшие новости, уже известные от взятого Невельским на борт Орлова.
– А у вас что?

– Все хорошо, - коротко отвечал Невельской, не желая повторяться, расскажу на борту, - и пояснил: - Вижу из бухты двенадцативесельный вельбот без флага, это он? Салютовать?

– Салютуйте, он, он!
– оглядываясь назад, кричал Корсаков.

– Готовьсь к салюту!
– распорядился Геннадий Иванович.

– Сколько прикажете?
– спросил лейтенант Казакевич.

– Валяй все одиннадцать!
– забывая о торжественности минуты и официальности обстановки, бросил опьяненный, счастливый Невельской.

Шлепая о волны длинными тяжелыми веслами, подходил неповоротливый вельбот.

Не слушая плохо доносившихся на "Байкал" слов генерал-губернатора, Невельской с упоением выкрикивал в рупор:

– Сахалин - остров! Вход в лиман и Амур возможен для мореходных судов и с севера и с юга! Вековое заблуждение рассеяно!

Вельбот беспомощно и нервно ерзал на волне и долго не давал выпрыгнуть, но как только нога Муравьева коснулась нижней ступеньки опущенного трапа, следивший за всеми движениями генерал-губернатора лейтенант Казакевич махнул рукой. Корабль вздрогнул от оглушительного выстрела и окутался вонючим, но приятным для всех участников густым дымом. Взволнованный Муравьев не успел решить, догадаются ли в порту ответить на салют, машинально оглянулся в сторону Аяна и, увидев клубы дыма, улыбнулся: "Догадались". Посреди рапорта, представлений, объятий, поцелуев и приветствий действительно стало докатываться отдаленное буханье аянских пушек.

– Я полагаю, что этот документ покроет все наши прегрешения, Геннадий Иванович, - обнадеживающе произнес Муравьев, вручая Невельскому высочайше утвержденную инструкцию.

– Увы, нет, ваше превосходительство, - шутя ответил Невельской, не думая, что его слова станут пророческими, - боюсь: ведь здесь нет разрешения на плавание по Амуру, а мы вошли и проплыли вверх и вниз по реке больше полусотни верст!

– А-я-яй!
– так же шутливо в тон ответил Муравьев.
– Значит, разжалование неминуемо.

Все захохотали.

– Шампанского!
– потребовал Муравьев.

Офицеры переглянулись.

– У нас нет шампанского, ваше превосходительство, - пробормотал смущенно Невельской, - извините великодушно, на берегу.

– На берегу - то само собой, - не унимался Муравьев, - ну, тогда по чарке вина! Матросы! Государю императору ура!

А когда смолкло дружное "ура" и оказалось, что нет и водки, смутился было и Муравьев, но нашелся:

– Господин капитан, господа офицеры и лихие орлы матросы, - сказал он, - поздравляю всех вас с неслыханной одержанной вами великой победой. "Ура" вашему отважному капитану!
– А после оглушительного "ура" он добавил: - На берегу за мной по три чарки...

После этого новое "ура", уже без всякого приглашения, не смолкало до самого входа "Байкала" в бухту.

Тут шла своя суета: дамы решили встретить прибывших хлебом-солью, очаги уже давно дымились для этой встречи...

– А если они возвратились ни с чем?
– опасливо заметила Екатерина Николаевна.

– Не было бы салюта, - возразила Христиани.

– Салют "Байкала", - пояснил француженке Струве, - это привет порту и генерал-губернатору Восточной Сибири, а наш ответ - приветствие "Байкалу" по случаю благополучного возвращения, и больше ничего.

– Вот что мы сделаем, - решила генерал-губернаторша, - с поднесением повременим, пока не узнаем точно, а там видно будет, может быть, придется скушать самим.

Упавший ветер задержал резвый бег транспорта, и допрошенные гребцы с прибывшего вельбота успели сообщить приятные и волнующие новости.

Пропущенный генерал-губернатором вперед и слегка подталкиваемый им маленький, тщедушный триумфатор медленно и торжественно сошел с поданного вельбота, набитого до отказа пассажирами, на берег. Здесь его встретило все сбежавшееся население фактории, несколько ошалевших от салюта случайных гиляков, матросы, солдаты и две дамы, за которыми стоял матрос с хлебом-солью на блюде, накрытом расшитым полотенцем. Впереди всех стоял Струве, уполномоченный дамами держать речь.

Говорил Струве хорошо и закончил речь такими словами:

– Дорогой Геннадий Иванович! Для того чтобы сделать открытие, нужны ум, отвага и упрямство, но для того, чтобы доказать ошибку таких непререкаемых авторитетов, как ваши славные предшественники, нужны, кроме того, знание, вера в себя, дерзание и, что важнее всего, безграничная любовь к родине, когда жертва служебным положением и даже жизнью кажется желанным благом. И вы с вашими сотрудниками, в груди которых бьется такое же, как и ваше, львиное сердце, преодолели все препятствия. Вся Россия вместе с нами, я уверен, веками будет гордиться такими сынами. Честь вам и слава!

Невельской поклонился, целуя руки дамам, принял хлеб-соль, и шествие направилось к хибарке, очищенной под временную квартиру начальника края, где до утра провозглашались тосты и искрились бокалы.

В четыре часа ночи подвыпившие Гревенс, Гроте и Попов подошли к генералу и, вытянув руки по швам, попросили разрешения уйти.

– Что?
– спросил Муравьев, недоумевая.
– Что вам взбрело на ум?

– М-м-мы извиняемся, ваше превосходительство, н-но мы... заб-были... сесть под арест!

– Какой арест? Ничего не понимаю!
– рассердился Муравьев.

Невельской, путаясь, объяснил.

– Ваш начальник теперь я?
– спросил Муравьев.

– Да, ваше превосходительство.

– Арест отменяю - промах сторицею заглажен! Шампанского! Ура-а!
– и бросился всех поочередно обнимать.

Шумно было и на кораблях: здесь дружно, не сговариваясь, крепко забыли о трех обещанных генерал-губернатором чарках и мерок не считали...

– Уж очень неказист, сударыня, этот ваш герой, - задумчиво заметила хозяйке Христиани за утренним кофе, когда мужчины разбрелись по делам и они остались одни.