Крест
Шрифт:
Три дня этого однообразия, и я уже собирался всё бросить, когда, как мне показалось, я его заметил. Прямо за Доминик-стрит, входящим в комиссионный магазин, где продавались гитары. Он любовался одной из висевших на стене, когда я подошёл сзади.
— Хороший инструмент.
Он резко обернулся:
— Я тебя знаю?
И тут фотография встала на место, то грызущее чувство, что я его знаю. Он был тем гранж-парнем, тем парнем, похожим на Курта Кобейна, из кофейни в ТЦ на Эйр-сквер.
Его глаза внезапно загорелись, он тоже вспомнил меня.
Он попытался пройти мимо меня, и я схватил его за руку, не нежно, я чувствовал тощие, как прутики, сухожилия, и сжал.
— Эй, больно.
Здоровенный парень за стойкой поднял голову и спросил:
— Есть проблемы?
Я сказал Шону:
— Я говорил с твоей сестрой. Хочешь, я расскажу парню о распятии, или ты пойдёшь выпьем кофе? Поговорим о твоей группе.
Он вырвал руку и вышел.
Я посмотрел на парня за стойкой, указал на гитару, сказал:
— Это просто рок-н-ролл.
Шон стоял снаружи. Лёгкая бисеринка пота выступила на его лбу, и всё же он потирал руки, будто ему было холодно.
— В Galway Arms делают хороший кофе, — сказал я. — А если будешь хорошо себя вести, может быть, даже получишь сладкую булочку.
Когда мы начали идти, он сказал:
— Я не люблю сладкое.
Господи, я чуть не рассмеялся.
Владелец заведения тепло поприветствовал меня, и Шон усмехнулся:
— Всех знаешь, да?
Его акцент был гораздо больше бриксонским, чем у его сестры. У неё голос приобрёл утончённый оттенок. Я полагаю, если ты пересоздаёшь себя, смена акцента — меньшее из твоих проблем.
— Дело в том, приятель, — сказал я, — я знаю тебя.
Владелец принёс кофейник, чашки и сказал:
— Приятного аппетита.
Шон подождал, пока парень ушёл, затем сказал:
— Ты не знаешь меня.
Он достал пачку самокруток и табак и начал скручивать.
— Нельзя курить, такой закон. Ты здесь достаточно долго, чтобы это выучить.
Он засунул табак в куртку и сказал:
— Тупой, блядь, закон.
Я улыбнулся:
— И конечно, закон на тебя и твою семью не распространяется, да?
Я разлил кофе, посмотрел на него. У него был язык тела побитой собаки, живущей в ожидании следующего удара и редко ждущей долго. И я был всего лишь ещё одним в длинной цепи бьющих. Его лицо было усыпано акне, а губы потрескались от того, что он их нервно облизывал. У него были изящные руки. Кто знает, может быть, он мог бы стать музыкантом. Теперь уже не случится.
— Я не думаю, что ты всей душой в этом… мероприятии, — сказал я. — Тебя просто несёт течением, и угадай что? Когда дерьмо попадёт в вентилятор, а это случится, и очень скоро, чья задница окажется под ударом? Уж точно не твоей сестры, она слишком умна для этого.
Он поднял чашку, рука дрожала, издал хлюпающий звук, больше похожий на стон, а затем сказал:
— Я тебя не боюсь.
Он боялся. И не только меня, а всего, что ходит по планете. Просто один из природных жертв мира. Мне было почти жаль его.
Почти.
— Не меня тебе нужно бояться, — сказал я. — Наоборот, я, возможно, единственный твой шанс.
Он попытался показать крутым, наверное, ждал этого всю жизнь, сделал жалкую попытку усмехнуться:
— Ага, конечно.
Время встряхнуть его клетку. Его единственная попытка бравады, и я собирался её разбить.
— В твоём будущем один из двух вариантов. Либо тебя поймают, либо ты продолжишь искать неуловимого брата, которого так отчаянно хочет найти твоя семья. Рори — его имя, да? Ты, наверное, знаешь ответ лучше меня, но приятным это не будет. Можем сойтись на этом, да? Когда я немного поболтал с твоей сестрой, я не почувствовал особой братской любви.
Он уставился на меня:
— Я не знаю, что значит fraternal.
Господи.
Я вздохнул. Уничтожение этого парня было не такой простой задачей, как сначала казалось. Господи, он был как щенок на оживлённой дороге, надеющийся, что машина остановится и заберёт его. Я продолжил, хотя потерял всякий пыл.
— Или ты отправишься в тюрьму. И такой парень, как ты, с длинными волосами, слабым, как дерьмо, характером — они пустят товарняк прямо через твою задницу до ужина, и это только для начала.
Трудно сказать, какой сценарий напугал его больше. Его тело вздрогнуло, и он сказал:
— Я хочу домой, вот и всё. Просто уехать.
Никаких протестов о невиновности, никаких споров о том, что я неправ, никакой борьбы вообще.
— Не получится, парень, — сказал я.
Он начал плакать. Я мог бы вынести что угодно — что угодно, блядь, — но только не это. Я чуть не потянулся к нему, а что дальше?
Я позволил ему выплакаться, а затем сказал:
— Сдавайся. Я помогу тебе, добьюсь лучшей сделки.
Он промокнул глаза, затем сказал:
— Мне нужно покурить.
Я оставил несколько купюр на столе и последовал за ним на улицу. Он не стал ждать, начал уходить, и я последовал.
— Что решишь, парень? Ты со мной? Всё, время решать.
Он остановился, повернулся, посмотрел на меня с такой агонией, что мне пришлось отвести взгляд, а затем сказал:
— Я не могу, они убьют меня.
— Они всё равно убьют тебя.
Он поднял глаза на улицу, ужас в глазах, но я никого не видел.
— Я надеюсь на это, — сказал он.
Когда я наконец добрался до дома, я был вымотан до костей, но не настолько, чтобы не заметить запах дыма. Я осторожно вошёл в свою маленькую гостиную. Все мои книги были сложены в кучу, подожжены и приятно тлели.
Я пошёл в ванную, наполнил таз холодной водой и залил свои драгоценные владения.
Затем я заметил стол. На нём была одна из тех игрушечных машинок, она тоже была сожжена, и я мог разглядеть крошечную фигурку человечка на переднем сиденье, обгоревшую, но всё ещё узнаваемую. Похоже, девушку, рискну предположить. И под маленькой машинкой была записка: