Чтение онлайн

— Не могла бы ты говорить тише?

Она не стала.

— У Митчелла обширный сердечный приступ, а затем молодую женщину лет двадцати с небольшим выбрасывает на берег — очевидное самоубийство.

Мне пришлось сесть.

Гейл?

Пистолет впился мне в рёбра, я достал его и положил на стол.

Она уставилась на него с недоверием. Прошло несколько мгновений, затем она произнесла:

— Ты открываешь дверь с оружием? Кого ты ждал?

Я пытался осмыслить это.

— Свидетелей Иеговы или мормонов, я никогда не уверен, кто есть кто.

Она выглядела так, будто могла меня ударить.

— Думаешь, можно отшутиться? Ты по уши в дерьме. Я тебя знаю, это все признаки катастрофы по-тейлоровски.

Я вдруг сильно устал, уже мог видеть, как это может быть истолковано: у отца обширный сердечный приступ, дочь, убитая горем, топится. Может сработать.

— Ты сама сказала, что ничего нельзя доказать против семьи, так что я отступил, — сказал я.

Она была вне себя от гнева, не знала, что со мной делать.

— Ты никогда в жизни не отступал.

Мне хотелось, чтобы она ушла, чтобы я мог думать.

— Кажется, я наконец начинаю учиться, — сказал я.

Она двинулась, чтобы забрать пистолет, и я выбросил руку вперёд.

— Не надо.

Прошла целая минута, пока мы оба держали пистолет, затем она отпустила его и сказала:

— Избавься от него. Пистолеты никогда не были частью твоего образа, и если тебя поймают с ним, я не смогу тебя защитить.

И я был тронут, услышав, как она говорит я не смогу тебя защитить.

Я боялся спросить о результатах анализов. Если они у неё, смогу ли я принять плохой вердикт? Мы постояли мгновение, беспокоясь друг о друге по разным причинам, и всё же пропасть извращённого упрямства мешала нам преодолеть этот ужасный разрыв. Я попытался объяснить, что Гейл приходила в мою квартиру несколько дней назад и что я чувствовал необходимость защищаться.

Ридж задумалась.

— Но ты не из тех, кто стреляет. Это не ты, Джек.

Какой бы долгой ни была наша история, были области, о которых она не знала, некоторые поступки, которые я совершил и которые она никогда бы не поняла и которые я, конечно, никогда бы ей не рассказал.

Я согласился, что избавлюсь от него, а затем спросил:

— Есть какие-нибудь новости о результатах?

Её лицо чуть не сморщилось, но она сдержалась.

— Нет, пока нет. Ожидание убивает. Каждый раз, когда приходит почта, ты гадаешь, не пришло ли письмо, которое изменит всю твою жизнь.

Я сказал то, что никогда не думал, что скажу ей, сказал это американским тоном, чтобы сохранить лёгкость.

— Я защищу тебя.

И, клянусь Богом, я подумал, что она сейчас заплачет.

Но она двинулась к двери и сказала:

— Я знаю это, Джек.

Я пошёл в церковь.

Ты католик, тебя воспитали в вере, что там можно найти убежище. После всех недавних скандалов это было скорее местом не убежища, а чрева зверя. Я пошёл укрыться от дождя. Шёл мимо собора, когда небеса разверзлись. Не мягкий ирландский дождь, нет — это было полномасштабное нападение библейского масштаба, промочить до костей. Боковая дверь была заперта — очень гостеприимно, — и к тому времени, как я добрался до главной, я промок до нитки, бормоча:

— Дерьмо и лук.

Это литературная аллюзия, любимое выражение Джеймса Джойса, честное слово.

Я окунул пальцы в кропильницу со святой водой. Она была суха, чего бы вы не знали, и это, наверное, какой-то экуменический цинизм. Я вошёл, отряхиваясь от дождя, бормоча как сумасшедший. Сказал себе, что хорошо бы здесь оказаться, зажечь свечи за Коди, Серену Мэй и весь мой длинный список мёртвых. Я надеялся, что у них больше свечей, чем святой воды.

Когда-то я ходил со своими свечами к августинцам, пока они не перешли на техно. Да, автоматические кнопки для зажигания фитиля. Меня это не устраивает, мне нужен весь ритуал: трут, запах воска, видеть, как свеча загорается. Это успокаивает меня, заставляет чувствовать, что некоторые вещи не продаются.

Я зажёг целую кучу свечей, засунул пачку купюр в ящик и смотрел, как они горят.

Услышал:

— Свеча — это молитва в действии.

Я повернулся лицом к высокому священнику лет под семьдесят, с белоснежными волосами и лицом, которое было не столько морщинистым, сколько серьёзно изрезанным. Он был похож на Клинта Иствуда в рясе.

— Вы в это верите? — спросил я.

Мне было всё равно, во что он верит, я был сыт духовенством по горло.

— Это прекрасная мысль, вы не согласны? — сказал он.

У меня не было настроения быть любезным.

— Похоже просто на свечи, — сказал я.

Он задумался, а затем неожиданно спросил:

— Не хотите ли чаю?

— Разве не это втянуло вас, парни, в те неприятности, в которых вы оказались? — спросил я. — Такие приглашения?

Он воспринял это хорошо:

— Не думаю, что я буду пользоваться вами.

Хороший аргумент.

Прежде чем я успел ответить, он добавил:

— Просто я не люблю пить чай в одиночестве и подумал, раз вы промокли, может, присоединитесь ко мне.

Я слышал, как дождь всё ещё барабанит, поэтому сказал:

— Почему бы и нет?

Он провёл меня в ризницу, и там была маленькая ниша сбоку. Он закрыл дверь и начал возиться с чаем. Он показал, что я могу сесть, поэтому я сел на жёсткий стул, хотя рядом стояло мягкое, хорошо изношенное кресло.

— Вы не хотите более лёгкий вариант? — спросил он.

Священники — за ними нужно следить, они подкрадываются к тебе с наводящими вопросами.

— Я решил, что это ваш, — сказал я.