Крест
Шрифт:
Мы ели и говорили на нейтральные темы. Уверен, еда была хорошей. Джина сказала, что она первоклассная, но на вкус всё было как потеря.
Когда тарелки убрали и мы устроились с кофе, она спросила:
— Что у тебя на уме, Джек?
Это было причиной нашей встречи, поэтому я изложил всю серию событий. Она была хорошей слушательницей, прервалась только один раз, чтобы спросить, объявился ли Шон. Я заметил, что она сделала только один глоток вина. Да, я считал, это то, что делают алкоголики. Я бы уже был на третьей бутылке.
Поди пойми.
Я не могу.
Когда я закончил, она спросила:
— Что ты хочешь от меня, Джек?
Я тщательно сформулировал ответ:
— Выскажи своё мнение о семье и — вот в чём сложность — куда мог деться Шон?
Затем она задала серию вопросов, в основном о Гейл, и я рассказал ей всё — о своей встрече с ней на кладбище, затем о её визите в мою квартиру, о встрече со Стюартом. Я описал отца, Митча, как я нашёл его и как, по моему мнению, он был вовлечён.
Она молчала, пока мы ждали вторую чашку кофе, затем сказала:
— Джек, почти невозможно поставить какой-либо диагноз, когда ты никогда не встречался с этими людьми, и всё, что я скажу, — чистое предположение. Я хочу, чтобы ты это помнил. Это чистая догадка. — Затем она улыбнулась: — Открою тебе маленький секрет: многое из того, что мы делаем, — это выстрел в темноте в лучшие времена, но мы это не афишируем.
Я заверил её, что не буду цитировать, и что любая помощь, любое предложение будут приняты в этом духе.
Она отодвинула чашку, наклонилась вперёд и спросила:
— Ты знаком с folie a deux?
Нет.
Она объяснила.
— Это общее психотическое расстройство. Два сильно травмированных индивида начинают разделять одно и то же психотическое убеждение, они становятся почти одним человеком с одной и той же разрушительной целью. Обычно есть один лидер, так сказать, и второй человек начинает перенимать все бредни, ненависть и манию первого. Соединяясь, они образуют очень опасные отношения, например, «Убийцы с холмов» в Америке.
Я задумался об этом и сказал:
— Гейл и её отец.
Она кивнула, затем снова подчеркнула, что это чистая спекуляция.
— Как насчёт Шона? — спросил я.
— Думаю, он вернётся на место, где утонула Гейл, почти как на бдение. Что ты собираешься с ним делать?
Я не был до конца уверен, но теперь это начинало складываться.
— Если я найду его, я позволю ему уйти, скажу вернуться в Лондон и попытаться построить жизнь.
Она удивилась, я видел это в её глазах, и она спросила:
— Почему, ты не думаешь, что он должен заплатить за свою роль в этих ужасных преступлениях?
Я был близок к тому, чтобы рассказать ей об ужасных ошибках, которые я совершил в прошлом, когда позволил своему безумию мести взять верх, и невинные люди погибли. Вместо этого я сказал:
— Я думаю, смертей было достаточно.
Официант принёс счёт, и я заплатил.
Снаружи я поймал такси и сказал:
— Джина, я очень благодарен.
Её это позабавило.
— Я рискну ещё раз предположить и скажу, что я пойду домой одна.
Я пробормотал целый ряд бессмыслиц о том, что мы скоро увидимся, и о чудесной помощи, которую она оказала.
Трепотня.
Подъехало такси, и я открыл дверь. Она долго посмотрела на меня, затем сказала:
— До свидания, Джек.
Мне следовало что-то сказать — что это не так, что я позвоню ей очень скоро. Она печально улыбнулась, и такси отъехало.
Я пошёл вверх по Куэй-стрит, говоря себе, что позвоню ей, конечно, позвоню. Может быть, если я буду говорить это достаточно часто, я сам поверю.
Я начал ритуал ежевечерней прогулки по променаду. Гейл вытащили из воды в десять вечера, поэтому я ориентировался на это время. Частично я считал это бессмысленным. Что, если он никогда не появится? Говорил себе: по крайней мере, это упражнение, вытаскивает меня на улицу, заставляет двигаться. И это точно помогало при хромоте. Её тело выбросило на берег у Блэкрока. Когда-то там была купальня только для мужчин. Это отменили, и теперь женщины могли пользоваться услугами.
На пляже почти каждый вечер я видел группы подростков, пьющих Buckfast, с бутылкой водки для довершения всего процесса вырубания.
В мои подростковые годы это была фляжка сидра, разделённая на пять человек, и пачка Woodbine. О наркотиках не знали. Новое поколение, у них было много наркотиков — от экстази до кокаина и крека. Кристаллический метамфетамин начинал показывать своё уродливое опасное лицо в больших количествах. Я разговаривал с одной из девушек-подростков, и она рассказала мне о раскладе: никакого медленного горения, постепенного веселья, обряда посвящения; их цель — вырубиться быстро. Никакого промежуточного времени, никакого периода глупого хихиканья — просто отрубиться в два счёта.
Я спросил:
— Почему?
Тупой, правда? И старый, блядь, о да.
Она посмотрела на меня с презрением и лёгким налётом жалости и сказала:
— Потому что жизнь, типа, отстой.
Она могла бы вписаться в Майами-Бич или любую американскую студенческую вечеринку. Правительство пыталось справиться с эпидемией подростковых беременностей, венерических заболеваний, и я подумал однажды вечером на набережной, что они могли бы увидеть всю эту сагу.
Я много думал о Коди: его дикая раздражающая жажда жизни, его решимость стать частным детективом и как мои действия привели к его смерти. Вес этого иногда был больше, чем я мог вынести. В такие моменты, несмотря на хромоту, я шёл как человек, пытающийся убежать от своих мыслей.
Прошла неделя, Шона не было, и меня одолевали сомнения. Был ли весь этот план упражнением в тщетности? Я продолжал. Мне нравилась прогулка, если ничего другого. Быть рядом с океаном всегда успокаивало меня. И, Господи, мне нужна была любая помощь. В основном во время этих прогулок я думал обо всех, кого знал, и о том, почему я всё ещё над землёй.
Через десять дней после начала этого мероприятия я встретил Джефа.
Я был так убеждён, что он ушёл и я никогда его не увижу. Он был моим лучшим другом, а затем я позволил его дочери упасть насмерть, и он исчез в алкоголе, в последний раз его видели бездомным. Его жена, Кэти, была той, кто стрелял в Коди. Она знала, что Коди был как приёмный сын для меня. Возможно, это объясняло, почему я никогда не пошёл по её следу.