Чтение онлайн

–  Я загляну к тебе завтра! Июль длинный!
– крикнул ей Меф.

–  Не настолько длинный. Сегодня тридцать первое. Завтра уже август, - возразил Эссиорх.

Буслаев вспомнил, что флейта и крылья Даф остались в резиденции, и вернулся за ними. В комнате Даф он увидел Ромасюсика. Шоколадный юноша стоял у смятой постели и застенчиво, как уточка клювиком, ковырялся в ее вещах.

Меф не стал его окликать. Он был так зол, что взглядом оторвал Ромасюсика от пола и как тря пичную куклу протащил по стене. Мефа остановило ощущение собственной силы. Он понял, что может не только убить Ромасюсика, но и смять его совсем, как пустой молочный пакет. Ромасюсик тоже это почувствовал, потому что пискнул жалобно и затравленно.

Мефодий на миг закрыл глаза, позволив Ромасюсику плюхнуться на пол. Там, где он волок его, на стене остался шоколадный след.

–  За что? Мне же больно! Ты что, псих?
– застонал Ромасюсик. Он весь был сплошной укор. Его мармеладные глазки привычно засахарились слезой.

–  Что ты здесь забыл?
– спросил Меф.

–  Я просто пришел навестить! Вот, принес цветы!

Ромасюсик стал шарить взглядом по полу и действительно нашарил куцый букетик гвоздик.

–  Это разве цветы? Это отмазка. Гвоздики дарят стареньким бабушкам и учителям мужского пола, которым жаба душит подарить бутылку, - сказал Меф.

Решив, что Меф уже не сердится, раз так длинно рассуждает, Ромасюсик позволил себе хихикнуть. Оказалось, преждевременно. В стену над его головой врезался и разлетелся вдребезги стул. И опять Меф не коснулся стула даже пальцем. Хватило мысли.
– Тебе нужны были ее крылья и флейта? И ночью ты звонил, чтобы вынюхать, где они?
– спросил он с угрозой.

Чтобы Ромасюсику лучше вспоминалось, он взглядом поднял тяжелое кресло и задумчиво покачивал им в воздухе. Ромасюсик умел соображать быстро. Если он признается, у него будут неприятности, но будут потом. Кресло же есть уже сейчас.
– Меня послали! Понимаешь?
– прокудахтал Ромасюсик.

–  Брутально!
– сказал Меф.
– И кто же тебя послал, углевод ты наш ходячий?

Знакомое слово заставило Ромасюсика съежиться. Он сидел на полу и размазывал по лицу сахарные слезы. Щеки и подбородок желейно дрожали. У головы Ромасюсика заинтересованно вертелись две осы.

–  Я, кажется, знаю ответ, - сказал Буслаев.
– Ладно, вали! И цветочки не забудь!

Ромасюсик не стал дожидаться повторного приглашения. Он схватил гвоздики и с необычной резвостью прошмыгнул к двери.

–  Ты все равно сдохнешь!
– крикнул Ромасюсик, просунув в дверь голову.
– Думаешь, ты сильный? Ты покойник! Тебя принесут в жертву сегодня вечером!.. Лигул выбрал нового наследника!

Кресло врезалось в дверь, заставив Ромасюсика отступить и с кегельным звуком скатиться по лестнице. Меф пожалел, что вспылил слишком рано, не дав шоколадному юноше высказаться до конца.

«Новый наследник? Это еще кто?» - подумал Меф.

Он не был напуган, однако угрозой пренебрегать не стоило. Буслаев достал меч и озабоченно оглядел лезвие. Решив, что одного меча может оказаться недостаточно, закрепил на запястье метательный нож, прикрыв его сверху тонким свитером.

Дарх наблюдал за ним. Он вновь обрел тяжесть и неторопливо покачивался на цепи. Мефодий, которому все эти дни казалось, что дарх ослабел, испытал острое разочарование.

Меф спустился в приемную. Первым и единственным, кого он встретил, был Чимоданов, с трубным звуком сморкавшийся в портьеры шестнадцатого века.

–  Круговорот гриппозных бацилл в природе? Научный соплеобмен?
– поинтересовался Меф.

Чимоданов закончил очистку носа и вытер его кистью.

–  Я простужен. Не подходи ко мне. Я ходячая зараза!
– предупредил он.

–  Ходячая зараза, ты в курсе, что сейчас июль?

–  Дело не в июле… Я доброволец мрака. Вывожу в своем носу грипп для осенней эпидемии!
– заявил Чимоданов.
– И что будет, если выведешь?

–  Получу дополнительные баллы, которые позволят мне продвинуться в иерархии. Ты что, не знал?
– удивленно пояснил Чимоданов.

–  Не-а. Ты видел Ромасюсика?

–  Мне плевать на всех, кого я видел. И еще больше плевать на тех, кого я не видел, - ответил Петруччо и снова чихнул.

Оставив философски настроенного Петруччо плевать на всех подряд и заботливой курочкой высиживать бациллы, Меф постучал в кабинет к Арею. Ему хотелось выяснить, известно ли мечнику что-то о том, о чем кричал взбешенный Ромасюсик. Мечник сидел почти у самой двери, на турецком ковре, и раскладывал на полу портреты, грубо набросанные кистью на маленьких, с ладонь, холстах.

–  Хороший был боец, только слишком много думал о смерти, - сказал он Мефу, показывая на один из портретов.
– И погиб глупо. Его ранили в бедро. Слабая, неглубокая рана, он мог еще сражаться, но решил, что правильнее будет остановиться. Он не угадал. Зрители были раздражены. Пальцы опустились, и ему перерезали горло.
– Его убили вы?
– спросил Меф.

–  Что за чушь? Его убил Пластус. Вот этот!
– Арей отыскал еще один портрет.
– Был такой боец - сражался двумя гладиусами. Я советовал ему брать щит, но ему было плевать. «Со щитом, - говорил он, - я смогу атаковать только одной рукой».
– Он тоже думал о смерти слишком много?

–  Нет, слишком мало. В Пластусе мне нравилась другая черта. Он любил бросать вызов. Он выходил на арену и оскорблял зрителей. «Derideo te! Filius tu canis et cameli! Stercorem pro cerebro habes!»[6] - кричал он. Ты же знаешь латынь? Сейчас это звучит довольно невинно, особенно после кровосмесительного жаргона нашей дорогой Улиты, но для римлян это были страшнейшие оскорбления. Особенно если учесть, что он кричал это патрициям.

Меф взглянул на портреты, кое-что сопоставил, и до него внезапно дошло.

–  Они же были не стражи! Обычные люди!
– ошеломленно сказал он.

–  Именно, - кивнул Арей.
– Как ты небрежно выразился, обычные, зауряднейшие люди. Быстро же вы все тут становитесь снобами, которые слово «люди» произносят, точно роются в мусоре. Более того, портреты рисовал я, по памяти и много лет спустя, так что за точность не ручаюсь. Но что за тон? Или ты тоже склонен считать людей вторым сортом? Даже третьим, после стражей и магов, а?

–  Я - нет, - сказал Меф.
– Но я не знал, что вы любили смотреть гладиаторские бои.