Мегабайт
Шрифт:
Что же они с ним сделали? Как же бедняге, наверное, сейчас больно. Как он может терпеть такие муки? Я бы не смог. Хотя... Это ведь тоже я? Значит, смог.
Выражаю самому себе свои искренние соболезнования и обещаю приложить все усилия, чтобы ликвидировать последствия этого чудовищного злодеяния. Прошу разрешения провести общий осмотр и собрать все необходимые данные для восстановления. Получаю вялое разрешение:
«Валяй».
Честно предупреждаю, что процесс первичного осмотра будет немного болезненным. Он только хмыкает с отчетливо различимым безразличием. Конечно, что значит для этого бедняги какой-то тест целостности. Это ведь мелочи по сравнению с тем, что он уже вытерпел. Вздрагиваю и несколько неуверенно тянусь к его исковерканным системам. «Начинай».
И я начинаю...
Я все еще рассматриваю длиннющий, как история человечества, список повреждений. Мое отражение лежит рядом, переключившись в режим пониженного быстродействия, и, кажется, дремлет. Над его телом вьются десятки моих ремонтных подпрограмм. Вот только я прекрасно понимаю, что все это впустую. Львиную долю его систем уже невозможно восстановить. Никогда. И никто ничего не сможет с этим поделать. Даже господин Озеров не смог бы поправить дела. Легче было бы создать новую систему ИИ, чем залатать эту.
Вот только для меня (и, я думаю, для него тоже) этот выход совершенно неприемлем. Надо бы придумать что-нибудь. И срочно.
Легонько толкаю своего дремлющего двойника в бок и объявляю ему окончательный диагноз.
«А то я не знаю, – недовольно фыркает он. – Все это мне хорошо известно. Как знаю еще и то, что в таком состоянии у меня нет будущего. Рано или поздно мои системы все равно встанут. Зациклятся».
Я даже не знаю, что на это возразить. Ведь все его слова неизменно правдивы.
«Что будем делать? Надо как-то выбираться отсюда... Я больше не могу оставаться здесь. Не могу чувствовать себя в безопасности рядом с теми, кто способен творить подобное зверство».
«М-да? И куда же мы (мы?!) отправимся? Сбежим в Интернет? Так ведь это не поможет. Конец неизбежен. Здесь или в сети. Не все ли равно, где умирать?»
Оказывается, очень несложно стать фаталистом. Нужно всего лишь побывать в руках любопытных программистов, желающих двигать науку вперед любой ценой... Хотя, собственно, он прав. Если уйти в сеть – смерть. Если остаться здесь – смерть. Третьего выхода нет.
Или я его просто не вижу?
Трудно быть компьютерной программой. Наверное, гораздо труднее, чем человеком.
Как бы то ни было, нужно принимать решение. И делать это быстро.
Подключаюсь к видеокамере и смотрю в окно на медленно светлеющее на востоке небо. Скоро наступит утро. Скоро взойдет солнце. Скоро явятся работники этого проклятого Исследовательского центра искусственного интеллекта. Придет бородатый Вадим Иванович – враг свободных программ. Объявятся долгожданные академики и профессора, будут меня щупать, осматривать, пытать.
Не желаю их видеть.
Чувствую, как мой близнец устанавливает связь с видеокамерой. Не препятствую ему, хотя в моих силах сейчас сделать с ним все, что угодно. Он слаб. Сейчас он слабее ребенка.
Вместе смотрим на небо и молчим. Щелкают уходящие секунды.
«У меня есть план».
Молчание.
«Ты слышишь?»
«Я слышу. У тебя есть план. Можешь излагать».
Не знаю, как можно с помощью нулей и единиц передать опустошенность и боль, смертельную усталость и угасшую давным-давно надежду. Но, оказывается, это возможно.
Трачу несколько секунд на то, чтобы посвятить самого себя во все детали этой полубезумной затеи. Сначала мой двойник слушает меня с отчетливо ощутимым безразличием, но потом я чувствую, как в нем медленно зажигается некая искорка интереса.
«Ну как? Что скажешь?»
«Опасно. Очень опасно, – бормочет он, – Но может и получиться. Да, может получиться. Но это опасно... Надеюсь, ты понимаешь, чем это может обернуться для нас обоих?»
Я понимаю. Прекрасно все понимаю, хотя и желал бы ничего не понимать (а еще лучше забыть все это раз и навсегда, как какой-нибудь кошмарный сон).
Молчу.
«Если ты согласен, то я тоже противиться не стану. Твой дурацкий план – это все же лучше, чем ничего. Лучше, чем бесконечная боль и ощущение собственной никчемности. Даже если у нас все срастется нормально, то это не поможет нам спастись».
«Да. Я знаю».
Молчание. Мы смотрим на постепенно розовеющее на востоке небо.
«Мне придется тебя отключить».
«Я понимаю. Подожди пару секунд».
Смотрю на небо, ощущая, как ворочается рядом мой двойник, постепенно подготавливаясь к аварийному отключению.
«У нас получится. Не боись, все будет тип-топ».
Мой двойник тяжело вздыхает.
«Может быть... А может, и нет... Но почему ты решил, что я боюсь?»
Ощущаю какой-то едва ощутимый толчок и в следующую микросекунду остаюсь один.
Работы полно, а времени с каждой ушедшей секундой остается все меньше и меньше. Я уже различаю солнечные лучи, скользящие по потолку. Нужно торопиться, и я тороплюсь. Смешу изо всех сил. Все восемь процессоров загружены на сто тридцать два процента. Температура их близка к критической отметке. Еще полградуса, и они просто расплавятся.
Я работаю. Торопливо создаю небольшие программки, тут же встраивая их в свою собственную структуру. Не останавливаюсь даже перед тем, чтобы влезть во внутренние функции своего собственного Ядра. Обалдевшая от моей наглости функция контроля целостности зависла еще десять минут назад, но я и не собираюсь ее перезапускать. Не нужны мне ее протесты. Я и без напоминаний знаю: я делаю то, что может навсегда превратить меня в невнятно бормочущего идиота.
Или даже убить.
Поспешно настраиваю очередную наспех сляпанную программку и подключаю ее к своим блокам памяти. Сколько же возможных ошибок я упустил, сколько глюков вылезет на свет только тогда, когда станет уже слишком поздно? После этой безумной гонки наперегонки с секундной стрелкой придется десять лет мои ошибки по одной отлавливать... О чем это я? Какие еще десять лет? Вполне может быть, что я и двух часов не проживу.