Чтение онлайн

— Круто, круто, лягушка ты рогатая, — загибался от хохота Кэйно. — Как ты ими командуешь, просто овечки у тебя! Ой, прикажи той дубине выдавить кишки из Джакса, эй, Рептилия, давай!..

Ящер зашипел.

Кэйно осекся.

Рептилия подскочил к уголовнику, и хохот моментально стих — испуганным мышонком забился в норку. Дежа-вю бунта машин хлестануло Кэйно прутом. Или карой в наручниках.

— Эй, ящерица, чего… — Кэйно отступил на шаг назад.

— Я голоденссс, — безапеляционно заявил Рептилия. — Ты — моя еда, человексс…

— Ты сдурел?! — Кэйно запнулся о корягу, вывихнул ногу. Или сломал — смачно хрустнула кость. Он заревел от боли и ужаса, ибо Рептилия надвигался на него. — Ты сдурел?! А как же Хозяин?

— Я голоденссс, — повторил ящер. — А Хоззссяин — не узззсснает!..

Кэйно истошно заорал. Фонарик покатился прочь, еще тлея.

Брызнула кровь.

(вот тебе и справедливость… Кэйно должен был убить Джакс — в честном бою, ведь они враги много лет… или Саб-Зиро — Кэйно хвастался, что "прикончил" какую-то его знакомую… а сожрал преступника его союзник…)

Справедливость — это насмешка. Деревянная. Не остроумная. Голод ящериц замещает ее в любых химических реакциях.

Рептилия громко зачавкал.

Кости и ошметки плоти взметнулись дымящимся фонтанчиком.

Лю отвернулся. Ветви и так сплющили его, а от этого зрелища… стошнит еще.

Лю скривил губы в гримасе предельного отвращения. Живой Лес — грязная разлагающаяся темень, и Рептилия — ее сын. Мерзость.

Окончив трапезу, Рептилия облизнулся.

— Теперь вашшша очередьссс, — сказал он.

Деревья будто ждали приказа. Рептилия — их коммондор, сгусток извращения со дна миров. Они слушались его.

Целый Лес — одну тварь? Маленькую гадкую ящерку?

Лю Кэнг горько усмехнулся. В прошлый раз Рептилия был столь жалок, крохотный и несчастный. Забитый нелюбимый хозяином пес.

Но из псов мутируют самые низко-жестокие тираны.

Рептилия шипел Деревьям, и язык вымершей расы риплоидов оказался родственным Живому Лесу. Илистая не-тьма — их начало, уродство — их суть.

Братья по крови.

Лю дернулся. Зря. Ветвей слишком много, много…

Петля-лиана грызла его горло, он был связан, словно паутиной. Он мечтал позвать Китану… услышать, что она еще жива, но в плесневидной мгле существовал только он — и растения-кровососы. Вурдалачья ночь.

Рептилия проверещал непонятную сентенцию.

И исчез, предоставив Лесу самостоятельно судить пленников.

Деревья загудели отчетливей. Где-то на окраине слышимости взвизгнула Китана, и Лю забился в судорогах

(пожалуйста, отпусти… или убей меня — но не ее!)

Рэйден, где ты? Где все Древние Боги? Почему Чемпион сейчас — жертва голодного вампирского Леса, и безобразные рожи морщатся в хищном предвкушении. Чемпион ведь всегда-достигает-конца… иногда финальный столп Тьмы поглощает Героя вместе со Злодеем, иногда цена победы над Врагом — душа… и он согласен на такую цену.

Но — не Китану! Это — слишком дорого…

(даже за Землю, Лю Кэнг? Ты явился на Турнир из мести — в первый и второй раз, но сначала тебе удалось одолеть гниль и сумрак внутри тебя… второй раз не пройдет, ибо в болотах растут лилии, не так ли?)

Да. В болотах берут начало лилии. Имя его лилии — Китана, что соприкасается с изначальной тьмой души самого Лю. И никогда бы не захотел изменить он это.

— Отпусти — ее! Убей меня! Но — не — ее!

Он не кричал. В рот набились колючки и прелые листья, одуряюще-горькие, оскильзкие… Рожи лыбились Лю Кэнгу.

Не ее? Посмотрим, Чемпион. Ну-ка Герой, что ты скажешь умершим?

(почему, Рэйден? Это — неправильно…)

Он задохнулся. Бледно светящиеся зенки псевдо-лиц Деревьев уставились на него.

И — на Китану.

Лю был Китаной. Ты хотел — ее судьбы, получи по полной, Чемпион! Вы теперь — навеки вместе, Адам и Ева, только "навеки" сие продлится ой как недолго…

…а кровь ваша горяча. Тела же — восхитительное удобрение, и наша сила увеличится, корни вгрызутся и искрошат ядра земные, и крона вознесется к священной горе Богов, и пронзим мы сучьями самого Рэйдена и Тьена…

Здесь мы — Боги, Лю.

О да. Боги — сгинувшие души…

— Китана!..

Китана. Да, Китана… Узнаешь ли ты нас, принцесса Эдении.

(нет! Не хочу узнавать, потому что я забыла и так-надо, и…)

Тебе — да. Но мы — вглядись в лица.

Лю рыболовным крючком, плацентой, спаявшей его и Китану, воспринял страх девушки.

Она вгляделась.

Было кладбище. Живое Кладбище — истинная суть Живого Леса. Ты можешь убивать и считать себя правой, но капли крови прорастают на каменистой почве, пробиваются сквозь мощь застарелых великанов, и плоды их — костянисты. Помнишь ли ты нас, твоих подданых, о принцесса Эдении?

— Да… да помню, — спазматически вытолкала она. — Но вы — вы были обречены!

Деревья загудели. И глазницы их подернулись желтизной — эденийски-янтарной… светлой, как у первого, принесенного в жертву Рву.

Принцесса, повелительница… ты скормила нас чародейской бездне, ты распорядилась нами, ты посеяла нас, решишься ли теперь выйти на жатву, а удобрения — ненависть, хлеб горчит. Но съешь. А потом — мы тебя.

Таков закон. Таков цикл.

Китана закричала. Ее крик заполонил Живой Лес, сделался единственным значимым пунктом бытия. Ее страх — бредовый, ирреальный, точно перед монстрами из-под кровати, точно печать Каина — обрушился на Лю Кэнга камнепадом. Он бился в нем небом ужаса, словно мертвецы клацали снесенными челюстями у вен Китаны, и он руководил ими…