Одна из многих
Шрифт:
Но ничего. У Анжелы есть две руки, голова на плечах и снега Килиманджаро.
А что касается земли под ногами и солнца над головой, то это у всех общее.
Все одинаково рождаются и одинаково умирают. Никто не остается жить вечно. И яйца Фаберже не помогут.
Анжела начала работать на новом месте.
Дом стоял в ближнем Подмосковье, но не в деревне, а в кооперативном поселке. Особняки — один лучше другого. Улицы чистые, все утопает в зелени. Голливуд.
Анжелу поселили в отдельном домике, стоящем на участке. Это был бревенчатый сруб в стиле «кантри». Внутри тканые половики, как в Мартыновке. Окна со ставнями.
По ночам заглядывала луна, тревожные тени бродили по стене. Всякие мысли лезли в голову. Хотелось получить песню. Хотелось любви! Даже Алешка Селиванов в своем заточении казался принцем, как железная маска. Вспоминала его жесткие губы, которые пронзали до сердца. От воспоминаний все тело начинало пульсировать: в голове, и в груди, и еще кое-где, стыдно сказать. А кому говорить? Никто и не спрашивает.
Анжела уставала. Во сне ей снились уборка, глажка и крахмальные сорочки. Сорочка нужна была каждый день — форма одежды Николая.
Постепенно Анжела вошла в ритм. Попривыкла. Стирала машина. Посуду мыла машина. Для мытья окон — специальная жидкость. Раз прыснул — стекло блестит и отсвечивает.
Анжела забывалась и пела. Собака Гермес тут же принималась выть, не выносила организованных звуков. Приходила внучка Катюлечка и просила, чтобы не пели. У бабушки Лены болит голова.
Лена действительно мучилась мигренями, спала до часу дня.
Причина головной боли та же, что у Анны Карениной: праздность. Делать этой Лене нечего. Хоть бы цветы на клумбе полила… А зачем что-то делать, если все делается за нее.
При доме работали шофер и охранник.
Анжела заметила, что прислуга гораздо счастливее хозяев. У них есть цель и высокий смысл: откупить сына от армии, выучить дочь на врача, купить машину «Газель» и заняться малым бизнесом. У каждого свое.
А что есть у Лены? Съездить на Кипр, потом в Карловы Вары на воды, летом в Сен-Тропе на море, зимой в Куршевель на лыжи.
Эти поездки, как пятна на буром фоне ее монотонной жизни.
Лене не хватало любви. А без любви Лена не могла жить, поскольку больше она ничего не умела и не хотела. Только служить, угождать, обнимать, говорить слова, отдаваться, благоухать всеми неземными ароматами…
Николай часто оставался в Москве, в их городской квартире. Время от времени приезжал в загородный дом — семейное гнездо, и тогда Лена начинала его упрекать, выдвигать требования. Николай молчал, будто не слышал.
Выползали его родители — бесполезные старик со старухой. Приходили две дочери — нежные и прекрасные.
Пятилетняя внучка Катюлечка была центром стола. Она была главной, и все понимали, что она главная.
Семья усаживалась вокруг огромного овального стола. Три поколения: старики, дети, внуки. Все патриархально, чинно.
Все любили друг друга, и все страдали. Старики — от старости и болезней. Молодые — от зависимости и неопределенности.
Лена и Николай — от сердечной недостаточности. Обоим не хватало любви. Старая любовь — износилась до дыр, а новая — не пришла, и неизвестно…
И только Катюлечка была всем довольна. Ее любила куча народа, и каждый готов был отдать за нее свою жизнь. Все, как в сказке.
Прошлая хозяйка Диана никогда не разговаривала с Анжелой по душам. Только по делу.
А новая хозяйка Лена — наоборот: «Брось ты эти тарелки, посиди со мной».
Анжела понимала: выслушивать — это тоже часть работы, такая же, как стирка, уборка и готовка. Лена раскрывала свою душу, как захламленный шкаф, а Анжела должна была перетряхивать залежавшееся и сортировать: что на стирку, а что в помойку.
У Лены было два лица. Одно — с улыбкой, и тогда лицо светилось как солнышко. Другое без улыбки, тогда было видно, что верхняя губа кривоватая и злая.
Анжела, как правило, стояла у плиты. Следила за процессом. Лена с чашечкой кофе — у стола.
— Ты вообще ничего… — размышляла Лена. — Но чего-то не хватает. Я все думаю: чего тебе не хватает? Денег.
— Спасибо, я всем довольна, — отзывалась Анжела.
— Нет, не зарплата. Я имею в виду: макияж, имидж… У тебя имидж Золушки. А должен быть имидж принцессы.
Анжела не знала, что такое имидж, но догадывалась.
— А чем отличается Золушка от принцессы, кроме платьев и хрустальных башмачков? — интересовалась Анжела.
— Выражением лица. А выражение лица зависит от культуры. От количества прочитанных книг.
— Это дело наживное, — замечала Анжела.
— Как сказать…
Лена шла к бару, доставала коньяк. Добавляла в кофе.
— Я молодая ужасно хорошенькая была. Не веришь?
— Почему? Вы и сейчас хорошенькая. Вам больше тридцати никогда не дашь, — уверяла Анжела.
— Когда я была в твоих годах, меня даже милиционеры на улице останавливали.
— Документы проверяли?
— Какие документы… В то время Москва чистая была: ни терактов, ни кавказцев…
— А зачем останавливали?
— Посмотреть. А один молоденький милиционер в плечо поцеловал.
— Надо же…
— Коля любил меня, с ума сходил. А однажды случилось несчастье. Старшая Леночка упала с балкона и почти умерла. Клиническая смерть. Я молилась, не вставая с коленей, и отмолила у Бога. Леночка — отмоленный ребенок. Но я тогда весь год не спала с мужем. Не могла.