Чтение онлайн

– Ах, Антоний, Антоний! Неужели ты рассчитываешь обмануть меня? Нос…. рот… как вылитый!… Антоний, как тебе не стыдно? Фу, как не стыдно!

Но мы не будем останавливаться на бедствиях, которые навлек на себя мистер Уизрингтон своей добротой и милосердием. Не проходило дня, а то и часу, без того, чтоб в его ушах не раздавались ядовитые наветы сестры. Джуди и Коко были отосланы назад, в Америку; слуги, которые уже столько лет провели у него на службе, один за другим требовали рассчета, а затем стали сменяться почти так же часто, как фазы луны. Могги деспотически управляла домом и своим братом, и о комфорте бедного мистера Уизрингтона не было и помину, вплоть до того времени, когда юного Эдуарда пора было отдать в школу. Мистер Уизрингтон тогда набрался смелости и, по прошествии нескольких бурных месяцев, выселил свою сестру обратно в Бате, и снова почувствовал себя окруженным комфортом.

Эдуард по праздникам приезжал домой и был большим любимцем холостяка, но басня о том, что он – сын старого джентльмена, пустила такие глубокие корни, и намеки по этому поводу были для него всегда так неприятны и досадны, что он не особенно огорчился, несмотря на всю свою привязанность к мальчику, когда тот заявил, что желает избрать профессию моряка.

Капитан Максуэль принял его под свое начальство, а потом, когда ему вследствие нездоровья и утомления пришлось временно покинуть службу, он определял своего protege на другие корабли. Поэтому мы пропустим несколько лет, в течение которых Эдуард Темпльмор пробивает себе карьеру, мистер Уизрингтон стареет и делается более придирчивым, а его сестра Могги развлекается изречениями леди Бетти и своей любимой игрой в вист.

За все это время не было никаких известий о лодках или о миссис Темпльмор и ее ребенке, так что, само собой разумеется, их считали погибшими и вспоминали о них только как о тенях прошлого.

На шканцах королевского фрегата «Уникорн» («Единорог») стояли две весьма значительные персоны. Капитан Племтон, командир судна, необычайно широкий в обхвате, хотя и невысокий ростом, занимал на палубе гораздо больше места, чем обычно полагается одному человеку, но это была капитанская палуба, и он, безусловно, имел право на львиную долю. Капитан был не больше четырех футов и десяти дюймов росту, но зато он имел такие же размеры и в талии: его как раз хватило бы на то, чтобы «покататься шаром». Он расхаживал, распахнув сюртук и засунув большие пальцы в рукавные прорезы жилета, что давало ему возможность откинуть назад плечи и еще больше расширить свои горизонтальные размеры. Голову он тоже закинул назад, благодаря чему его грудь и живот изрядно выдавались вперед. Он был олицетворением напыщенности и добродушия, и шествовал как актер в театральной процессии.

Другой персоной был старший лейтенант, которого природе угодно было создать по совершенно иному образцу. Он был настолько же долговяз, на сколько капитан был короток, и настолько же худ, на сколько его начальник дороден. Его длинные, тонкие ноги доходили почти до плеч капитана, и он наклонялся над головой начальника, как будто он был подъемный кран, а капитан – тюк товаров, который сейчас будет подхвачен крючками и поднят в воздух. Лейтенант держал руки за спиной, зацепив палец за палец, и его, видимо, больше всего затрудняла необходимость соразмерять свою разгонистую поступь с птичьей походкой капитана. Черты его лица, как и весь он с головы до ног, были заострены и худощавы и являли все признаки сварливого нрава.

Лейтенант перечислял свои жалобы на разных лиц, но до сих пор капитан, по-видимому, остался невозмутимым. Капитан Племтон был человек ровного характера, всегда довольный хорошим обедом. Лейтенант Маркитоль был человек неровного характера, всегда готовый поссориться даже с бутербродом.

– Совершенно немыслимо, сэр, – продолжал первый лейтенант, – нести службу, когда не встречаешь поддержки.

Это двусмысленное замечание, донесшееся, благодаря относительным размерам собеседников, сверху, как бы из уст оракула, вызвало со стороны капитана краткий ответ:

– Вполне верно.

– В таком случае, сэр, я, значит, могу в рапорте объявить ему выговор?

– Я еще подумаю об этом, мистер Маркитол.

А такой ответ в устах капитана Племтона всегда обозначал «нет».

– К сожалению, я должен сказать, сэр, что молодые люди причиняют много беспокойств.

– Все мальчики таковы, – ответил капитан.

– Так точно, сэр, но надо нести службу, и я не могу без них обойтись.

– Вполне верно – мичманы очень полезны.

– Но я должен, к сожалению, сказать, сэр, что они вовсе не полезны. Вот, сэр, возьмем хоть мистера Темпльмора, я ничего с ним не могу поделать – он все время смеется.

– Смеется?.. Мистер Маркитол, неужели он смеется над вами?

– Не вполне, сэр, но он смеется надо всем решительно. Если я посылаю его на марс, он карабкается наверх и смеется; если я зову его вниз, он лезет вниз и смеется; если я сделаю ему выговор за какую-либо оплошность, он через минуту уже смеется. Поистине, сэр, он только и занят тем, что смеется. Я убедительно просил бы вас, сэр, поговорить с ним и посмотреть, не окажется ли ваше вмешательство достаточным, чтобы…

– Заставить его плакать, что ли? В этом мире смеяться лучше, чем плакать! А что, плачет ли он когда-нибудь, мистер Маркитол?

– Так точно, сэр, – и очень некстати. Быть может, вы помните, как вы велели наказать Вильсона, вестового, которому я поручил заботиться о его сундуке и койке, – так он тогда все время плакал, а ведь это почти равносильно… Во всяком случае, это было с его стороны косвенное неповиновение начальству, ибо из этого явствовало…

– Что мальчик был огорчен, зачем наказывают его слугу; я сам всегда огорчаюсь, мистер Маркитол, если мне приходится назначить человеку розги.

– Хорошо, я не буду настаивать на вопросе о его слезах – я готов взглянуть на это сквозь пальцы. Но его смех, сэр, я должен просить вас, чтобы вы обратили внимание на его смех. Вот он как раз выходит из люка. Мистер Темпльмор, капитан хочет с вами поговорить.

Капитан вовсе не хотел с ним говорить, но старший лейтенант навязал ему это, и волей-неволей надо было сказать несколько слов. И вот мистер Темпльмор, отдав честь, остановился перед капитаном, и мы должны сознаться, что на его лице была такая добродушная, хитрая и доверчивая усмешка, что она сразу послужила доказательством справедливости обвинения и важности самого проступка.

– Итак, сэр, – сказал капитан Племтон, прекращая свое шествие и еще более расправляя плечи, – до моего сведения дошло, что вы смеетесь над старшим лейтенантом.

– Я, сэр? – ответил мальчик, и усмешка его расплылась в широкую улыбку.

– Да, вы, сэр, – сказал старший лейтенант, выпрямившись во весь свой рост, – вы вон и сейчас смеетесь, сэр.

– Не могу сдержаться, сэр, – не моя вина, но уверяю вас также, что не вы тому причиной, сэр, – добавил юноша, стараясь быть серьезным.

– Сознаетесь ли вы, Эдуард… то есть мистер Темпльмор, – сознаете ли вы неуместность подобного неуважения к вашему начальствующему офицеру?

– Я могу припомнить только один случай, сэр, когда я смеялся над мистером Маркитолом; это было, когда он споткнулся.