Чтение онлайн

К моему глубокому удовлетворению, ночные визитеры уразумели все с первого слова. Оставив подношение на пороге, они, явно удрученные столь решительным отказом, отбыли восвояси. Я же, не мешкая, всучил корзину с дарами парнишке лет десяти, что обретался при дворе на посылках. Сам я к подобным съестным гостинцам от малознакомых лиц доверия не питаю — мало ли какой порошок туда подмешан, а мальцу радость. Там были и наливные яблоки, и груши, и заморские апельсины, и даже добрая горсть грецких орехов в придачу. Пущай малец лакомится да набирается сил, растущему организму свежие плоды зело полезны.

Посыльный просиял и рассыпался в благодарностях, едва ли не бухаясь мне в ноги, но я лишь устало отмахнулся и наконец-то отправился в опочивальню. Благо, до самого утра никто более не посмел потревожить мой покой. Зато поутру я проснулся от удивительного, давно забытого чувства — я выспался. Даже как-то дико было открывать глаза не под истошные звуки побудочного горна. Впрочем, сие есть вопиющий непорядок, расхолаживающий офицера, и его следовало срочно искоренять.

Я спешно облачился, выбрав на сей раз сугубо партикулярное, рабочее платье на европейский манер. Просторные брюки из плотного сукна, холщовая сорочка, добротный жилет, а венцом композиции служило простое суконное кепи без козырька. Подобный фасон был выбран мною отнюдь не случайно. Облик мастерового человека роднил меня с заводским людом, стирая лишние барьеры. А вместо парадного ордена в кармашке жилета, на цепочке, покоились наградные часы с хризантемой Императорского дома на крышке. Стоило лишь небрежно извлечь их на свет божий, как любому становилось ясно: перед ним далеко не простой фабричный мастеровой.

Едва выйдя на крыльцо внутреннего двора, я обнаружил пренеприятнейшую картину: дворовая челядь, явно лишь продравшая глаза, вяло и нехотя приступала к утренним хлопотам. Стряпухи у котлов еще только разводили огонь, дабы сообразить похлебку для наемных батраков. Завидев меня, они засуетились и подобострастно предложили обождать с часок, божась подать горячий завтрак прямо в кабинет. Подобная расхлябанность решительно не устроила мою военную косточку.

Недолго думая, я гаркнул так, что с крыш вспорхнули птицы, и скомандовал общий сбор. Сперва прислуга лишь хлопала глазами, не беря в толк, чего требует от них этот сумасбродный иностранец. К моему счастью, среди дворовых отыскался один отставной солдат — он-то быстро и доходчиво, с применением крепкого туземного словца, растолковал остальным, что надлежит живо выстроиться во фрунт в несколько шеренг.

Возились они до неприличия долго. Три десятка человек топтались и толкались добрых двадцать минут — срок для армейских мерок просто катастрофический. От этой унизительной экзекуции я милостиво освободил лишь кухонных работниц: к ним у меня имелись серьезные претензии исключительно по части распорядка дня. Самих блюд я еще не пробовал, но, признаться, вывести меня из себя скверной кормежкой — задача не из легких. За годы службы мне доводилось жрать в окопах такое варево, которое гражданский человек и за еду бы не почел.

— Смирно! — гаркнул я, выходя перед пестрым строем челяди.

Благо, отставной служивый оказался малым с понятием и пособлял держать шеренгу. Я ткнул в него пальцем.

— Ты! Доложи наличность людей!

— Господин-доно, осмелюсь доложить: вся дворовая прислуга, окромя стряпух, выстроена! — отчеканил он, молодцевато задрав подбородок. — Докладывал Итиро Сато, определен при конюшне.

Передо мной стоял рослый — во всяком случае, по местным меркам — мужик лет тридцати, с грубым, издубленным ветрами лицом. При каждом шаге он заметно припадал на правую ногу, однако спину держал прямо, точно аршин проглотил, как и подобает строевику. Одет был бедно, по-крестьянски: холщовые порты да рубаха, а вместо фуражки — повязанная на голове тряпица.

— Где тянул лямку? Чин? — отрывисто поинтересовался я, подойдя вплотную. — Как здесь очутился?

— Рядовой стрелок Первой пехотной дивизии Императорской армии, — звонко ответил Итиро. — Из потомственных землепашцев. Призван под ружье в самом начале кампании против ваших земляков, господин. В приступе Высоты 203 подле Порт-Артура изволил получить осколок в правое бедро. По возвращении в родную деревню обнаружил, что хозяйство вконец оскудело. Дабы не объедать семью, подался в батраки, вот и нанялся сюда к лошадям.

— Хвалю, Итиро. Отныне назначаешься дежурным. Раздобудь где хочешь медный рожок или сигнальный горн — ассигнации я выдам, — спокойно распорядился я, одобрительно хлопнув ветерана по плечу.

Затем, развернувшись на каблуках, я обвел тяжелым взглядом замершую дворню.

— А теперь слушайте мою команду! Кто еще не взял в толк: я вам не барин-самодур, не торгаш и не тучный штатский шпак. Я — боевой офицер. Превыше всего я ставлю железную дисциплину и беспрекословное повиновение. Я готов закрывать глаза на многие огрехи, покуда дело спорится, а служба правится исправно.

Втолковывать этим дремучим людям прописные истины пришлось изрядно долго. Четверть часа я распинался перед ними, растолковывая, что суть такое утреннее построение, побудка по сигналу, развод на работы и строгий распорядок дня. Я отнюдь не питал иллюзий вымуштровать из крестьян гвардейский батальон, но праздного шатания и почесывания затылков по утрам на моем дворе отныне не будет.

Отныне все перемещения по внутреннему двору — исключительно бегом. Побудка — не с первыми петухами, когда вздумается, а строго по звуку горна. Затем — обязательное построение и утренний смотр на предмет выявления хворобы или похмелья. К занедужившим будет приглашен лекарь. К пьяницам, опоздавшим и уклонистам будут применяться самые суровые взыскания. Мужикам за провинность — розги по мягкому месту, бабам — нещадные вычеты из жалованья. Любые распри и свары решать надлежит исключительно через управляющего, а не кулаками за амбаром.

Словом, заводить я тут собирался подлинный армейский ранжир.

Я, как командир, а точнее сказать — полноправный барин над приписанными к усадьбе душами, обязан был знать своих людей не токмо в лицо. Посему я озадачил управляющего: завести на каждого дворового подобие формулярного списка. Кто таков, из каких мест родом, чем дышит семья, к какому ремеслу приставлен, давно ли в услужении, имеются ли застарелые хворобы — словом, всё, что могло бы представить для меня практический интерес. О грядущих кадровых чистках я деликатно умолчал, но тертый Дайки уразумел всё без лишних слов.

Отобедав утренним чаем, я успел совершить неспешный моцион вдоль рисовых чеков, когда за мной наконец пожаловал приставленный соглядатай. Автомобиль, выделенный казенным ведомством, оказался отнюдь не роскошным. Выглядел он, конечно, куда презентабельнее извозчичьей пролетки, но происхождение выдавало его с головой. Моторный экипаж французской марки «Панар-Левассор» с открытым кузовом — по всем признакам, из маньчжурских военных трофеев. О закупках подобных машин японским двором я отродясь не слыхивал. Из защиты от встречного ветра и дорожной пыли имелось лишь утлое ветровое стекло.