Чтение онлайн

Последние слова она произнесла с необыкновенной мягкостью и нежностью, хотя отец метнул в ее сторону бешеный взгляд.

— Обо всем том, что вы, отец, узнали только теперь, я слышала уже очень давно — может быть, уже год назад, не знаю, в последнее время я потеряла ощущение времени. Мне внушали ужас и она, и ее грех. И я тогда же рассказала бы о нем, если бы не боялась сделать это не из лучших побуждений, а только под влиянием терзавшей мое сердце ревности. Да, отец, чтобы показать вам истинность моего свидетельства в пользу Руфи, я сознаюсь, что сердце мое уязвлено ревностью. Руфь нравится человеку, который… О нет, отец, пощадите меня, позвольте не говорить всего!..

На лице ее выступили красные пятна, и она замолчала на мгновение, не больше.

— Я следила за ней и подстерегала ее, как дикий зверь свою добычу. И если бы я подметила хоть малейшее уклонение от долга, хоть тень неправды в слове или деле и если бы, самое главное, мой женский инстинкт уловил хоть малейшую нескромность в ее мыслях, слове или взгляде, то старая ненависть вспыхнула бы адским пламенем! Мое презрение превратилось бы в отвращение, а не уступило бы место состраданию, новой любви и самому искреннему уважению. Отец, вот в чем я приношу перед вами свидетельство!

— А я скажу тебе, чего стоит твое свидетельство, — проговорил ее отец, начав тихим голосом, чтобы дать постепенно разойтись сдерживаемому гневу. — Оно только сильнее убеждает меня в том, какую порчу внесла в мою семью эта распутница. Она пришла к нам в дом со своей невинной наружностью и ловко раскинула тут свои сети. Она обратила добро во зло, а зло в добро и научила вас всех сомневаться в том, существует ли вообще порок и не следует ли смотреть на него как на добродетель. Она привела тебя на край пропасти, и первый же случай столкнул бы тебя туда. А я доверял ей! Я доверял ей, я приветствовал ее!..

— Я поступила очень дурно, — еле слышно сказала Руфь, так тихо, что он, вероятно, не услышал ее, поскольку продолжал, расходясь все сильнее:

— Я приветствовал ее! Я был так одурачен, что позволил ее незаконному отродью — ужасно даже думать об этом…

Как только он упомянул о Леонарде, Руфь впервые с начала разговора подняла глаза. Зрачки ее расширились, словно она ожидала пытки. Мне приходилось видеть это выражение ужаса во взгляде бедного бессловесного животного и несколько раз на человеческом лице. Молю Бога, чтобы никогда больше мне не довелось его увидеть ни у того, ни у другого! Джемайма почувствовала, что рука, которую она крепко держала, вырвалась. Руфь протянула вперед руки со сплетенными пальцами и запрокинула голову, — по-видимому, она жестоко страдала.

Мистер Брэдшоу продолжал:

— Позволил этому наследнику позора водиться с моими невинными детьми! Надеюсь, они еще не заразились!

— Я не могу, я не могу этого выносить! — вырвалось у Руфи.

— Ах, не можете выносить?! — повторил он. — Вы должны это вынести, сударыня! Или вы думаете, что ваш ребенок избегнет кары за свое рождение? Или вы думаете, что он один избежит попреков и насмешек? Или вы воображаете, что он когда-нибудь окажется на равных с другими мальчиками, не заклейменными грехом от самого рождения? Всякий в Эклстоне узнает, что он такое. Неужели вы думаете, его пощадят и не будут презирать? Вы не можете вынести — скажите пожалуйста! Вам следовало подумать, в состоянии ли вы переносить последствия греха, прежде чем ему предаваться. Вам надо было подумать о том, как глубоко ваш ребенок почувствует себя униженным и отверженным — и это еще не самое страшное, — пока не дойдет до того, что в нем исчезнет всякое чувство стыда и всякое понимание виновности его матери.

Тут Руфь заговорила. Она походила на загнанного в угол дикого зверя, страх ее исчез.

— Я взываю к Господу против такой участи моего ребенка! Я призываю Бога на помощь! Я — мать и, как мать, взываю к Богу о помощи, да призрит Он милостивым оком своим на дитя мое и возрастит его в страхе своем. Да падет стыд на меня! Я заслужила его, но он… Он так невинен и так добр…

Руфь схватила шаль и стала дрожащими руками завязывать ленты шляпки. Что, если до Леонарда уже дошли слухи о ее позоре? Каково будет его потрясение от этого известия? Она должна увидеть его, заглянуть ему в глаза, чтобы понять, ненавидит он ее или нет. Он вполне может возненавидеть ее, если все начнут над ним глумиться.

Джемайма стояла рядом с Руфью, с состраданием глядя на нее, чувствуя невыразимую печаль. Она оправила на Руфи платье, чего та и не заметила. Однако это вызвало новый приступ гнева у мистера Брэдшоу. Он решительно схватил Руфь за плечи и с силой потащил из комнаты. Лестница и холл огласились плачем, но это только подстегнуло ярость мистера Брэдшоу. Он распахнул настежь дверь на улицу и проговорил сквозь зубы:

— Если когда-нибудь вы и ваш незаконный сын переступите через этот порог, я позову полицию, чтобы вытолкать вас обоих!

Если бы он видел лицо Руфи в этот момент, ему не нужно было бы произносить это.

Руфь шла по знакомым улицам, и в каждом предмете, в каждом звуке ей чудился какой-то новый смысл: все, казалось, имело отношение к позору ее сына. Она опустила голову и побежала вперед, боясь, что Леонарду расскажут, кем она была и кто такой он сам, прежде чем она до него доберется. Это был пустой, безрассудный страх, но он овладел ею так же сильно, как если бы имел основания.

И действительно, тайна, о которой шепнула кое-кому любопытная миссис Пирсон, чьи подозрения сначала подстегнула странная реакция Джемаймы, а потом подтвердили разные совпадения, разнеслась по городу, стала известна большей части эклстонских кумушек, а затем дошла и до ушей мистера Брэдшоу.

Когда Руфь подбежала к дверям дома Бенсонов, они отворились — и показался Леонард. Он был такой же оживленный и веселый, как утром: лицо его сияло от предвкушения предстоявшего счастливого дня. Малыш был одет в те вещи, которые Руфь сама с таким удовольствием и гордостью сшила ему. Вокруг его шеи был повязан темно-синий платок, который Руфь оставила ему сегодня утром, подумав с улыбкой о том, как он пойдет к симпатичному смуглому личику. Руфь схватила сына за руку и, не говоря ни слова, развернула лицом к дому. Ее взгляды, ее порывистые движения, ее молчание испугали мальчика, однако же он не спросил, зачем она это делает. Дверной замок защелкнулся, и Руфь и хриплым шепотом скомандовала:

— Наверх!

Леонард и Руфь поднялись в комнату. Руфь заперла дверь на задвижку, села, поставила сына перед собой (она ни на секунду не отпускала его) и, положив обе руки на его плечи, посмотрела ему в лицо. В ее горестном взгляде выразилось то страдание, которое не могло вылиться в словах. Наконец Руфь попробовала заговорить. Она сделала страшное усилие, доходившее почти до судорог, но слова не шли. Только при виде выражения ужаса, появившегося на лице сына, к ней вернулся голос. Но, видя его испуг, Руфь начала говорить не то, что хотела. Притянув сына к себе, она склонила голову ему на плечо, пряча свое лицо даже от него: