Чтение онлайн

— И самые развратные женщины были в свое время невинными, — с суровым презрением парировал мистер Брэдшоу.

— Ах, мистер Брэдшоу, Руфь не развратна, и вы это прекрасно знаете. Вы встречались с ней ежедневно в течение стольких лет, и вы не могли не сознавать этого!

Мистер Бенсон затаил дыхание, ожидая ответа мистера Брэдшоу. Спокойствие и самообладание, которые пастору так долго удавалось сохранять, теперь исчезли.

— Я встречался с ней ежедневно, но я не знал ее. Если бы я знал, что она падшая и развратная, я не позволил бы ей появляться в моем доме и общаться с моими чистыми детьми.

— Молю Бога дать мне силы убедить вас в истине Господней, что не всякая падшая женщина развратна. Что многие — а сколько этих многих, день Страшного суда откроет людям, отталкивавшим от себя на земле эти бедные, наболевшие, кающиеся сердца, — что многие алчут и жаждут случая возвратиться к добродетели, жаждут помощи, которой никто им не подает, — той милостивой помощи, которую Иисус подал некогда Марии Магдалине…

Мистер Бенсон тяжело дышал, говоря это.

— Довольно, довольно, мистер Бенсон, избавьте меня от таких мерзких речей. Общество решило, как следует обращаться с подобными женщинами, и вы можете положиться на него: у людей достаточно житейской мудрости, и в конечном итоге они всегда оказываются правы. Никто не смеет нарушать правила общественной морали, не приобретая при этом горба в виде лжи и обмана.

— Вместе с Христом я восстаю против общественной морали! — торжественно провозгласил мистер Бенсон, игнорируя намек на себя. — К чему она привела нас? Можем ли мы сделаться намного хуже, чем теперь?

— Будьте любезны, говорите только за себя.

— Не пора ли нам изменить многое в нашем образе мыслей и в поступках? Как перед Богом говорю, что если я верю хоть в одну человеческую истину, так именно в ту, что всякой женщине, согрешившей, подобно Руфи, надо дать возможность исправиться. И без презрения и высокомерия, но так, как учил нас Христос.

— То есть ввести ее в дом друга под чужим именем?

— Я не говорю о случае с Руфью, тут я сознался в своем заблуждении. Я не говорю ни о каком отдельном случае, а только заявляю свое твердое убеждение, что никого из падших не следует втаптывать в грязь, отнимая всякую надежду на спасение. Воля Господня состоит в том, чтобы на падших женщин мы смотрели как на своих ближних, а не отталкивали их от себя и не считали бы их безвозвратно погибшими. Такова воля Божия, и да пребудет она вовеки!

— Я придавал бы гораздо больше значения всем вашим проповедям по этому вопросу, если бы мог уважать ваши поступки в других случаях. А когда я вижу человека, который вводит сам себя в заблуждение, принимая ложь за правду, я не чувствую охоты внимать его мнениям по вопросам нравственности. И я не считаю, что он может выражать волю Божию. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, мистер Бенсон. Я не смогу больше посещать вашу церковь.

Если мистер Бенсон и надеялся преодолеть упрямство мистера Брэдшоу, убедив его в своем раскаянии за обман, который привел к появлению Руфи в семействе Брэдшоу, то последнее заявление отбило у него всякую охоту предпринимать дальнейшие попытки. Он просто поклонился и направился к дверям. Мистер Брэдшоу проводил его до выхода с натянутой вежливостью.

Пастор сильно переживал из-за объявленного ему мистером Брэдшоу разрыва. В прошлом он вытерпел много обид от этого джентльмена, но ни одна из них не сохранилась в его беззлобной памяти, как капле воды не удержаться на оперении птицы. Поэтому теперь он вспоминал только добро (все хвастовство мистера Брэдшоу тоже было забыто): множество счастливых часов, приятных вечеров; дети, которых он так любил; молодые люди, о которых заботился и которых старался направить на праведный путь. Когда мистер Брэдшоу впервые появился в его церкви, мистер Бенсон был совсем молодым человеком. Они выросли вместе. И никогда мистер Брэдшоу не казался ему столь дорогим другом семьи, как теперь, когда они расстались.

Тяжело было у него на сердце, когда он отворил дверь своего дома. Он прошел прямо в кабинет, чтобы в уединении прийти в себя.

Долго ли мистер Бенсон так просидел, в молчании и одиночестве, вспоминая свою жизнь, он и сам не знал. Вдруг он услышал какой-то необычный для его дома звук, который потревожил его и возвратил к действительности. В коридоре послышались тихие шаги и дыхание, прерываемое вздохами.

Мистер Бенсон вышел из кабинета и увидел Руфь, которая отодвигала засов на входной двери. Лицо ее было очень бледно, только на щеках выступили два красных пятна. Запавшие неподвижные глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Руфь! — позвал он.

Губы ее пошевелились, но горло было так сухо, что она не смогла ничего выговорить.

— Куда вы идете? — спросил он.

Она была одета по-дорожному, но, даже стоя на месте, дрожала так, что было ясно: она упадет, не пройдя и нескольких шагов.

Руфь медлила с ответом, глядя на него сухими сверкающими глазами. Наконец она прошептала:

— В Хелмсби… Я иду в Хелмсби.

— В Хелмсби? Бедная девочка, Бог да благословит вас! — воскликнул мистер Бенсон, видя, что она едва ли понимает, что говорит. — Где же это Хелмсби?

— Не знаю. В Линкольншире, наверное.

— Зачем же вы туда идете?

— Тише, он спит! — ответила она, услышав, что мистер Бенсон нечаянно возвысил голос.

— Кто спит?

— Этот несчастный мальчик, — отвечала она, начиная дрожать.

— Пойдите сюда! — повелительно сказал он, указывая на кабинет. — Сядьте на стул. Я сейчас вернусь.

Он отправился за сестрой, но оказалось, что та еще не вернулась. Тогда он обратился к Салли, занятой, как всегда, уборкой.

— Как давно Руфь пришла домой? — спросил он.

— Руфь? Ее с утра не было. Они с Леонардом отправились на целый день куда-то с девочками Брэдшоу.

— Так она не обедала?

— Ну, не здесь, во всяком случае. Не могу же я отвечать за то, что она там делала, в другом месте?

— А где Леонард?

— Да почем я знаю? С матерью, наверное. Так мы договаривались, по крайней мере. У меня и своих дел выше крыши, некогда мне чужими заниматься. — И она с сердитым видом продолжила скоблить кастрюли.

Мистер Бенсон помолчал с минуту.