Чтение онлайн

— Пойди к тете Вере! — прошептала она. — Я устала и мне нужно заснуть.

Леонард медленно и неохотно поднялся. Руфь попыталась улыбнуться ему, думая о том, что у него останется последнее воспоминание о последнем взгляде матери — нежном и сильном. Она проводила его глазами до двери. Но он не вышел из комнаты, а вернулся к ней и спросил робким, боязливым голосом:

— Мама, а они не будут говорить со мной об этом?

Руфь закрыла глаза, чтобы не выдать ту острую, как нож, муку, которую она почувствовала при этом вопросе. Леонард задал его, потому что, как все дети, избегал тяжелых и непонятных тем для разговоров, а вовсе не из-за стыда, столь раннего и столь внезапно возникшего, как Руфь ошибочно поняла.

— Нет, — ответила она. — Ты можешь быть уверен, что не станут.

Он вышел. Теперь Руфь была бы благодарна обмороку за потерю сознания. Слова Леонарда возбудили множество мыслей в ее разгоряченном мозгу. Ни мистер, ни мисс Бенсон, никто из домашних никогда не заговорит об этом с мальчиком. Но только дома не грозит ему то, чего он уже начал бояться. Стыд и позор, которые суждено испытать ее сокровищу, ужасали Руфь. Ради Леонарда она держала себя в руках с той самой минуты, когда встретила его у дверей дома, но теперь была уже не в силах сдержаться. Его присутствие помогало ей сохранять рассудок, но, как только сын вышел, Руфь сразу почувствовала все последствия страшного напряжения. В лихорадочном чаду, который отуманивал ее разум, замелькали нелепые планы, склонявшие ее то к одному, то к другому поступку, чтобы только не оставаться в бездействии, а попытаться изменить свое жалкое положение какой-нибудь отчаянной выходкой, казавшейся ей разумной и дельной. Постепенно все желания Руфи, все ее стремления сосредоточились на одном: что она сделала и что может в дальнейшем сделать Леонарду, кроме зла? Если бы ее не было, если бы она скрылась неведомо куда, пропала без вести, стала как мертвая, может быть, жестокие сердца смягчились бы и сжалились над Леонардом? А ее присутствие будет только напоминать о его рождении. Так рассуждала она, уже находясь в горячке, и в согласии с этими мыслями строила планы.

Леонард бесшумно спустился по лестнице. Он прислушивался, подыскивая спокойное местечко, где можно спрятаться. В доме было совсем тихо. Мисс Бенсон думала, что предполагавшаяся прогулка состоялась и что Руфь и Леонард сейчас где-то далеко, на солнечных склонах Скорсайда. Поэтому после очень раннего обеда она собралась на чай к одной фермерше, жившей в нескольких милях от города. Мистер Бенсон хотел пойти вместе с ней, но во время обеда получил необыкновенно повелительную записку от мистера Брэдшоу, желавшего с ним переговорить, и отправился к этому джентльмену. Салли была занята на кухне, откуда слышался сильный шум, похожий на то, как чистят скребницей лошадь, — там шла уборка. Леонард прокрался в гостиную, спрятался за большой старомодный диван и обильными слезами облегчил свое наболевшее сердце.

Мистера Бенсона ввели в личную комнату мистера Брэдшоу. Хозяин расхаживал туда и сюда, и было ясно, что произошло нечто, рассердившее его до последней степени.

— Садитесь, сэр! — сказал он мистеру Бенсону, кивком указав на стул.

Гость сел, а мистер Брэдшоу несколько минут продолжал молча расхаживать. Потом он резко остановился прямо напротив мистера Бенсона и, с багровым лицом (что он сам приписывал нездоровью, и это действительно было душевное нездоровье), голосом притворно-спокойным, хотя и дрожащим от гнева, начал:

— Мистер Бенсон, я послал за вами, чтобы спросить, знали ли вы… Меня так возмущает сама мысль… Знали ли вы… мне, право, придется просить у вас извинения, если вы блуждаете в такой тьме, как блуждал я еще вчера… насчет доброго имени этой женщины, которая живет под вашей крышей?

Мистер Бенсон не отвечал. Мистер Брэдшоу посмотрел на него очень пристально. Глаза пастора были опущены ниц. Он ни о чем не спрашивал и не выказывал никакого недоумения или смущения. Мистер Брэдшоу бешено топнул ногой, но, как только он хотел снова заговорить, мистер Бенсон, бедный старый горбун, встал перед строгой и осанистой фигурой, дрожащей и задыхающейся от бешенства.

— Выслушайте меня, сэр! — произнес он, протягивая руку вперед, словно желая отстранить возражения. — Вы не сумеете сказать мне ничего такого, в чем не упрекала бы меня моя совесть. Какому бы унижению словом или делом вы меня ни подвергли, оно не сравнится с тем унижением, которое я несу в себе уже несколько лет за то, что принял участие в обмане, хотя бы и с доброй целью…

— С доброй целью!.. Вот как! Ну а дальше что?

Презрительная насмешка, с которой мистер Брэдшоу произнес эти слова, едва ли не поразила его самого тем громовым действием, которое, по его мнению, она должна была произвести. Но вопреки его ожиданию мистер Бенсон поднял свои выразительные глаза на мистера Брэдшоу и повторил:

— Да, с доброй целью. Цель моя состояла не в том, как вы, вероятно, полагаете, чтобы открыть ей доступ в ваше семейство. И даже не в том, чтобы дать ей возможность зарабатывать себе насущный хлеб: сестра моя и я охотно делились бы с ней всем, что мы имеем. Таково и было наше намерение вначале — если не на продолжительное время, так по крайней мере пока того требовало ее здоровье. Я посоветовал ей… — лучше сказать, поддался искушению посоветовать — переменить имя и объявить себя вдовой. Причиной было то, что я искренне желал создать ей условия, при которых она могла бы искупить свои грехи. А вы знаете, сэр, как страшно восстает свет против всех прегрешивших так, как прегрешила Руфь. К тому же она была так молода…

— Вы ошибаетесь, сэр. Мое знакомство с этим разрядом грешниц вовсе не так коротко, чтобы я мог знать по опыту, как с ними обращаются. Но судя по тому, что я видел, я утверждаю: к ним снисходительны настолько, насколько они того заслуживают. Вы полагаете, это не так? Я знаю, что сейчас полно хилых сердобольцев, которые обращают все свое сочувствие на преступников, так почему же вы не выбрали одного из них. Он помог бы вам в вашей задаче — отмыть черное добела. Зачем же вы избрали меня для вашего обмана и ввели в мой дом вашу протеже? Зачем было подвергать риску заразы моих невинных детей? Отвечайте! — продолжал мистер Брэдшоу, топая ногой. — Как осмелились вы войти в этот дом, где на вас смотрели как на пастыря церкви, с ложью в устах? Как вы смели выбрать именно меня, чтобы одурачить, обмануть, сделать посмешищем целого города? Чтобы на меня указывали пальцами как на человека, взявшего погибшую женщину к себе в дом учить своих дочерей?

— Я признаю, что с моей стороны это было дурно и бессовестно…

— Да, поневоле приходится признать, когда уже все открылось! Заслуга в этом, я думаю, невелика.

— Сэр, я не гонюсь за заслугой! Я принимаю позор на себя. Но я не выбирал вас. Вы сами обратились ко мне с предложением взять Руфь гувернанткой ваших детей.

— Ах вот как!

— Искушение было сильно… Нет, я не так выразился. Искушение было выше моих сил, потому что это открывало ей возможность быть полезной.

— Перестаньте, я не хочу этого слышать! — воскликнул мистер Брэдшоу. — Невыносимо! Полезность, видите ли, состояла в том, чтобы заразить моих невинных девочек!

— Бог свидетель, если бы я полагал, что есть какая-то опасность, то я бы скорее умер, чем дозволил ей войти в ваше семейство. Мистер Брэдшоу, вы верите мне, не правда ли? — со всей серьезностью спросил мистер Бенсон.

— Согласитесь, что я теперь имею право сомневаться во всех ваших словах, — холодно и презрительно ответил мистер Брэдшоу.

— Я заслужил это, — согласился мистер Бенсон. — Но я буду говорить не о себе, а о Руфи. Конечно, сэр, цель, к которой я стремился, была благая, хотя средства, выбранные мной, были дурными. Но вы не можете сказать, что общение с Руфью повредило вашим детям. Она жила в моем семействе, под нашим наблюдением в течение года, даже больше. Она могла заблуждаться — все мы люди, — но заблуждения ее были простительны. И мы не подметили в ней никаких признаков развращенности и отсутствия совести. Она казалась и была милой молодой девушкой, которую совратили с прямого пути, прежде чем она успела понять, что такое жизнь.