Чтение онлайн

Бои шли открыто, на большой арене виртуального Колизея — того самого, о котором приютский мальчик Сэт грезил ночами у латаного экрана. Каждое сражение писалось со всех сторон, объёмной голо-съёмкой, кураторы на возвышении отмечали ход боя, ступени и Пути были перемешаны, и жребий с баллами рано или поздно мог свести любых двоих. Победа давала не только славу — победителя кураторы могли рекомендовать на ускоренный путь в Рыцари, а это годы форы.

И ещё одно Сэт вычитал в правилах турнира, и от этого ему сделалось не по себе — вассалы. Клановому бойцу дозволялось взять на турнир до двух вассалов — младших, должников, тех, кто будет всегда на подхвате: носить воду, ставить лагерь, в бою не участвует, но своим участием бережёт силы лидера между раундами. У всех без исключения клановых были вассалы — у Лиссы двое из младшей ветви Наоке. А у Сэта вассалов не было и быть не могло: бесклановый их не имеет, а на Пути Боли — тем паче. Он выйдет на арену один, без подпорок между боями, против тех, у кого за спиной целая команда поддержки.

Сэт слушал их и поймал себя на новом: правая кисть сама, без него, медленно сжалась и разжалась — словно проверила, на месте ли русло. Привычка завелась с ночных уроков, когда он водил огонь в руку, и теперь рука вспоминала это сама, стоило мыслям уйти к предстоящим боям. Он расправил пальцы и прижал ладонь к колену.

— Несправедливо, — буркнул Лук, разглядывая схему. — У них прислуга, у тебя ничего.

— У него мы, — отрезала Судзу, не поднимая глаз. — Вассалом в бою я ему не буду — мне на ту арену и соваться незачем, я Разум, я могу просчитывать ходы прямо с трибуны. Разобрать сетку, просчитать соперников, их школы, их привычки — это я могу лучше любого вассала. — Она наконец посмотрела на Сэта. — У тебя нет челяди, Миккон. Зато у тебя есть голова Чджа, глаз Наоке и расчёт Хиросэ. Ни у одного кланового такого нет. Они придут с прислугой. Ты придёшь с друзьями. Посмотрим, что окажется крепче.

— А я тебя подлатаю между раундами, — добавил Токей. — Вассалом, не вассалом — плевать, как это назовут. Не дам же я тебе выходить на следующий бой выжатым. — Он повертел дедову бусину. — Только ты это… не геройствуй опять. Один раз уже сходил один в подвал. Хватит с меня.

— Меня тоже в сетку поставили, — пролепетал Лук, белея от одного этого слова. — Всех послушников ставят обязательно, я смотрел. Меня же в первом раунде сложат. На глазах у всех. — Он сглотнул. — Я думал, после того, что ты мне в прошлый раз говорил, я смогу, как ты, — выйти и проиграть стоя. А теперь смотрю на сетку, и опять трясёт.

— И будет трясти, — сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. — Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. — Тёмные её глаза поднялись к Луку. — Просто выходишь с этим вместе. Трясёт — и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого — те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя — мы только это всю жизнь и делаем.

Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, — не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.

Сэт смотрел на них — на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, — и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан — те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.

Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.

Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, — но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало. Рядом стояли пятеро — он не видел лиц, только чувствовал каждого, как чувствуют пальцы своей руки: вот этот — быстрый, как ветер, этот — тяжёлый, как гора, этот — холодный и ясный, как чистая мысль учёного, этот — тихоня, что держит остальных, и он сам, пятый, в середине, тот, кто идёт туда, где больнее всего. Его команда. Сверху, откуда-то с неба, спокойный нечеловеческий голос говорил, что правила не повторятся вновь, что нет у них шансов на выигрыш, — и Сэт во сне знал, что это правда, и принимал страшное, окончательное решение: не сдаться, нет, и не победить, победить было нельзя, — а передать. Передать всё, что понял слишком поздно, дальше, через годы, тому, кто придёт после него. Сложить себя в письмо длиной в двести лет и отправить в темноту, не зная, дойдёт ли оно.

Сэт проснулся в холодном поту, в темноте F7, и долго лежал, не понимая, кто он — приютыш Миккон, которому снится чужое, или тот, чьё письмо длиной в двести лет наконец дошло.

Впервые ему пришло в голову, тихо и страшно, что турнир, к которому он готовится, и бой с Джеймсом, которого он ждёт, — может быть, вовсе не тот бой, к которому его на самом деле готовят. Что есть другой, далёкий, масштаб которого невозможно охватить, о котором он пока не знает, — и что вся его жизнь, и Дом, и огонь, и эта книга, и даже, может быть, Лисса, — лишь подготовка к тому бою.

Он отогнал эту мысль — но она не ушла, как не уходило теперь ничего: легла рядом с чужими воспоминаниями, под управляемый огонь, и осталась ждать, и ждать ей, Сэт чувствовал, оставалось всё меньше.

'Кровь не выбирают.

Но всё, ради чего стоит жить, выбирают вопреки крови'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Клан Наоке приехал в Академию за три дня до того, как Лисса успела сказать Сэту, что у них больше нет даже недели.

Сэт узнал об этом не от неё — от Академии, которая шепталась о редком госте так же жадно, как когда-то шепталась о подвале и об огне. По переходам пронеслось: прибыла делегация старой крови, из тех долинных Наоке, что веками не выезжают из родового замка; прибыла не на турнир, турнир им до лампочки, — прибыла за наследницей. И Сэт, услышав это в столовой, сидя над остывшей миской, понял по холодку вдоль хребта, что неделя, отпущенная им Лиссой, кончилась, не начавшись.

Делегацию было видно издалека, и видно было, что это не просто гости. Долинные Наоке держались иначе, чем клановые Академии, — те хоть и кичились кровью, а всё же росли под общим куполом, тёрлись о чужих, обтёсывались. Эти приехали из мира, где Наоке были всем: где замок в долине, и своя школа, и свои законы, и наследницу с трёх лет ведут по расчерченной судьбе, не спрашивая. От них веяло древностью и холодом, и даже спесивые клановые Академии при них притихли и подобрались, как подбираются младшие ветви при старших. Академия смотрела на гостей с тем же жадным, опасливым любопытством, с каким смотрела теперь на Сэта. Только перед Наоке коридоры расступались молча — как перед тем, что стояло здесь задолго до тебя; а перед Сэтом замолкали и оборачивались вслед, как оборачиваются на то, чему ещё не нашли места. Древность и новизна — Академии одинаково неуютно и с той, и с другой, и черту между этими двумя страхами предстояло делить на арене.

Он нашёл её сам — впервые сам, нарушив всякую осторожность, потому что осторожность потеряла смысл: их тайна, видно, давно перестала быть тайной. Лисса стояла у окна верхней галереи, той самой, с которой Джеймс когда-то смотрел на их рассветы, и смотрела вниз, на оловянную Эвалу, и по прямой, слишком прямой её спине Сэт понял всё прежде, чем подошёл.

— Они здесь, — сказал он.

— Они здесь. — Она не обернулась. — Наставник Дзёген. И Хидэо. — Имена она произнесла ровно, без выражения, как произносят то, что причиняет боль. — Дзёген меня растил. С трёх лет. Он не злой, Миккон, в том и беда — был бы злой, было бы проще ненавидеть. Он любит меня, как любят родовое сокровище: бережно, гордо и совершенно не спрашивая, чего хочет само сокровище. А Хидэо… — она усмехнулась, и усмешка вышла больной, — Хидэо мой жених. Из старшей ветви. Хороший. Скучный. Приехал представиться невесте перед сезоном, как велит обычай. Он, бедняга, и не знает ещё, что невеста по утрам дерётся с приютышем у воды и что весь его чинный приезд — на самом деле облава.