Чтение онлайн

А теперь... страшно... так страшно!

Страшно открыть глаза, еще страшнее закрыть.

Закроешь, и вот летишь, но только не кверху, а вниз, куда и лететь-то нельзя, куда можно лишь провалиться: пусто под притаившимся осенним небом, страшно в черной, бездонной утробе земли!

Кажется Зайчику, что это не лавка под ним и на нем, а Колыгинская полуторасаженная свинья, вскочившая с ним и за ним в вагонный сундук. Только закроет глаза, а пятачок у самого носа, у ссохшихся губ нижняя свиная губа, и на губе висят ниточки от бардового пойла и хлебные крошки. В руках Зайчик чувствует ноги, холодные копытца крепко жмут ему пальцы, а на животе такая черная тяжесть, что лучше умереть, чем шевельнуться.

Плюнет Зайчик в губу и все пропадет на минуту, откроет глаза, потолок завертится внизу, как карусель, а пол кверху привскочит, и вагонные лавки на нем все кверху свиные ножки поднимут.

– Крышка,- думает Зайчик, пришедши в себя на минуту.

И снова сами слипаются веки... гонит ветер мир перед глазами, как всадник коня.

У коня такая ж метельная грива, как на Клашиной шторе, только на коне теперь сидит моло-дой Колыгин, на нем золоченый камзол, в руке сияет у него на ладони, как амулет, неразменный рубль, за который можно какое хочешь счастье купить, от любой беды откупиться, потому-то со всех концов и сторон стаями летят лебедицы и крыльями машут и, клювы раскрывши, кричат:

– Слава! Слава! Слава!

...И среди лебедиц быстрее всех несется белая лебедь, на маковке с белой короной,- теперь похожа она на прежнюю Клашу.

Замирает у Зайчика сердце, заходится дух, а рядом сидит большая свинья, чешет брюхо копытом и умно так глядит ему прямо в лицо, оскаливши зубы.

– Нет, не уснешь... не уснешь!..

Зайчик привстал и прижался к окошку...

Так кончилось у Зайчика с Клашей венчание в свете и духе!

За окном ветреная листопадная ночь.

То ли гремят под вагоном колеса, то ли ветер, согнавши опавшие листья к дороге, крутит и вертит их и загибает в листвяные колеса и катит за колесом колесо по дороге, наполняя осеннюю темь шипом, гуком и приглушенным звоном.

И Зайчику жутко, что сейчас нет около него никого, и хорошо, что никто не увидит и не узнает, как больно ему и как ему сейчас тяжело.

Уселся Зайчик половчее на лавку, по телу мурашки ползут, свесил он ноги, и показалось ему, что сапогом он за что-то задел и в чем-то запутался шпорой.

Нагнулся Зайчик, руку вниз протянул и со шпоры отдел - не поймешь в темноте - то ли хвост, то ли клин от люстриновой юбки. Похолодела с испуга сначала рука, а потом показалось занятно, кто это под лавку, где Зайчику казалось, что нет никого, забился и так присмирел, что ни разу не чихнет от подлавочной пыли и не шелохнется, чтоб на другой бок перелечь...

Потащил Зайчик за полу или подол, казалось, тащил его долго, а ему все не видно конца.

Пощупал Зайчик на руку и к окну поднес, чтоб на звездном свету разглядеть, видно поповский люстрин, и по всему тоже видно, что это не юбка, а ряса...

– Дьякон,- подумал Зайчик,- никто, кроме него, сюда не забьется.

– Дьякон!
– Зайчик шепнул и крепко дернул за рясу.

В ответ кто-то чуть-чуть шевельнулся.

– Разве не вы это здесь, отец, дьякон?
– громче Зайчик сказал.

– Нет, это... я!

– Ну, так и есть: дьякон с Николы-на-Ходче!..

– А вы... это кто?..

– Я,- говорит Зайчик, хотелось ему соврать, да самому страшновато, я-то... я Зайцев, Микалай Митрич, чертухинский эауряд...

– Эвона,- радостно вскрикнул дьякон под лавкой,- гора, значит, с горой!

Зайчик от этого вскрикнул, выпустил полу, а дьякон зашевелился, застучал затылком под лавкой, рукой заскребся по полу, как мышь под сусеком, и скоро села рядом с Зайчиком большая оглобля, головы на четыре Зайчика выше, на верхушке широкая шляпа, под шляпой висит борода, которая даже и в темени кажется рыжей, и на ноге большенный, как окоренок, сапог...

– Гора, значит, с горой,- дьякон гудит, запахнувши рясные полы,- в Питер, значит, все же решили...

– Пожалуй... а вы, отец дьякон... как попали сюда?

– Кондуктор упрятал, сказал, что этот вагон будет в составе.

– В составе?..

– Да, питерский поезд... Я ведь вам говорил, что вместе поедем?!

– Да: я компании рад,- хмуро Зайчик ему отвечает...

– Ну, господин охвицер, много я здесь под лавкой продумал: решил, что об этом таком даже и думать больше не стоит... голову зря забивать!..

– О чем?..

– Да все о том же: есть Бог или нет, и почему я в бога не верю...

– Да это вы, отец дьякон, больше все спьяна ..

– Пьян, да умен, знаешь... почему дьякон водо-святный крест пропил на самую Пасху?.. Что он жулик какой или вор?.. Что он не мог бы пропить свою рясу... Почему именно крест - первый вопрос?..

– Почему?..- улыбаясь, Зайчик спросил.

– Да оченно просто: потому что он больше не нужен... а ряса... у меня старые рясы супруга режет на юбки...

– Выходит: все в пользе?

– Да нет: в соответствии... Бога-то нет?..

– Мелешь ты мелево, дьякон: бога нет, что же тогда остается?

– Эна, о чем ты грустишь: остаться есть кое-чему - мир забит, как трехклассный вагон на большом перегоне... Рассуди: Петр Еремеич что говорил... Бог, де, от земли отвернулся, сел на облачную колесницу и значит поминай, как звали... Тю-тю...

– Бог забыл о земле...

– Так... остался, значит, во-первых: чорт?..

– Чорт!

– Чорт! Только рога он подтесал терпугом у кузнеца Поликарпа, оделся в спинжак и гаврилки... Служит... пользу приносит.. и получает чины!

– Мели, отец дьякон!