Сердце Сапфо
Шрифт:
Таким было любовное заклинание, сочиненное Кратеидой, чтобы утишить страхи клиенток. Ее богиней была неуловимая Геката — существо, сотворенное из тумана и магии, которая радовалась, когда ей приносили в жертву щенков. Кратеида повторяла свое заклинание, а ее когтеподобные ногти разрезали воздух. Она была очень стара и уродлива и требовала, чтобы ей платили золотыми оболами. Она продала мне свинцового человечка с громадным воздетым фаллосом, на котором нацарапала имя — Алкей.
Я завернула его в чистую холстину и спрятала под хитоном. Выучила заклинание наизусть и отправилась домой, повторяя его снова и снова. Я обмотала золотую чашу красным шнуром. Я зажгла в ней огонь и насыпала минералов, чтобы пламя было зеленым или багряным. Я положила свинцового человечка в огонь, чтобы фаллос Алкея раскалялся только для меня. И стала ждать.
Не прошло и недели, как я получила еще одно письмо от Алкея! Начиналось оно такими стихами:
Коварная Киприда, Верни мне мою фиалкокудрую. Ее я люблю больше, чем всех лидийских юношей. Но мои ноги опутаны канатами страха, И бури Эроса усмиряю я Без той, которую люблю! Сапфо, любовь моя!Когда я вспоминаю прекрасный зеленый Лесбос, он появляется перед моим мысленным взором вместе с фиалкокудрой Сапфо, или Псапфо, как ты называешь себя на нашем прекрасном эолийском диалекте. Мои мысли возвращаются к тому изгнанию в Пирру, когда ты была со мной, цеплялась к каждому сказанному мной слову, восхищалась мной, а я восхищался тобой. Я тоскую по тебе… или я тоскую по твоему восхищению? Я чувствую ответственность за тебя. Я помню состязание в красоте на Лесбосе — каллистею, где юные девы раскачивались, как живые кариатиды, завернутые в куски белого льна.
Лесбосские девы в стелющихся одеяниях Ходят туда-сюда, демонстрируя свою красоту. Вокруг них женщины поют гимн Афродите… Ах, Лесбос, хоть ты и выращиваешь виноград и оливки, Всходят на твоей земле красавицы. Мягкие звуки сотрясают серебристые оливковые листья, Когда ветер шепчет: «Сапфо, Сапфо, Сапфо…»У тебя есть кое-что более прекрасное, чем красота. Ты живая. Я вспоминаю твою улыбку, твою находчивость, твою способность ответить собственной строкой на мою. И еще я вспоминаю, как мы любили друг друга, твое чувствилище, которое оживает, когда я вхожу в него, твою пульсирующую влагу, твою песнь между ног.
Треклятая Афродита! Я не хочу попасться в тенета женских волос. С мальчиками проще. Получаешь удовольствие и уходишь. Где моя Сапфо? Почему ты мне не отвечаешь? Алкей умирает от любви к тебе. Должен ли он приехать за тобой
О да! Приезжай и забери меня, думала я. Спаси меня из этого ужасного изгнания. Возьми меня с собой, куда бы ты ни направлялся. Мои чувства к Алкею были жарче, чем тот раскаленный бог с огнем во чреве. Я любила Алкея. Я томилась по нему, но его умышленные упоминания о красивых мальчиках, пусть и вкрапленные в страстное любовное послание, задевали мое самолюбие. Я всегда жила в приливных волнах переменчивых эмоций, а беременность только обострила их. Когда ребенок покачивался в море моего чрева, я покачивалась в море бурных эмоций. Слезы легко появлялись на моих глазах. Смех легко срывался с моих губ. Я прошла весь город в поисках прорицателей и колдуний, которые могли бы предсказать судьбу моего ребенка. Я побывала у всех. А потом вернулась к Кратеиде, чтобы спросить, почему мне не хватает мужества написать Алкею. Я не могла понять, что мешает мне это сделать. Что удерживает?
— Должна ли я сообщить отцу о ребенке? — спросила я у мерзкой старухи.
— Ответ на этот вопрос будет стоить тебе еще три золотых обола, — сказала она.
— Сверх того, что я уже заплатила?
— Да!
— У меня есть только один обол.
— Тогда я ничем не могу тебе помочь, — отрезала старая карга.
Я отправила Праксиною домой за оболами. Мы ждали ее молча, глядя на разноцветные языки пламени. Получив оболы, Кратеида принялась гладить их своими красными когтями, а потом дала ответ — двусмысленный, как и все предсказания.
Отец ли я того дитя, что она носит У себя под сердцем? — Так спросил воин. И ветер прошептал — нет, Но листья прошуршали — да. А голуби проворковали — может быть. А бронзовый котел зазвонил, Как похоронный колокол.— Что это значит? — в панике спросила я. — Что мой ребенок умрет? Да или нет? Я должна ему сказать или это повредит ребенку?
Кратеида уставилась на меня слезящимися глазами.
— Это все, что сказал мне дух. Толковать услышанное тебе.
— Скажи мне! — воскликнула я.
— Я бы сказала, если б могла, — ухмыльнулась Кратеида.
— Верни оболы моей хозяйке! — прикрикнула на нее Праксиноя.
— Возвращенные оболы несут на себе проклятие, — предостерегла хитроумная Кратеида. — Я тебе только одно могу сказать: обрати внимание на листья деревьев в твоем саду. Они все скажут.
В ту ночь мы с Праксиноей сидели при свете полной луны во дворе нашего дома и слушали шелест листьев на ветру. Поначалу они, как нам казалось, говорили «да», потом «нет», потом снова «да». Как мы могли что-нибудь понять?
Я попросила принести мне тростинку и папирус и написала письмо Алкею, чтобы отправить его ко двору Алиатта в Сардах.
Моя любовь!
Почему мне было так трудно сообщить тебе, что ребенок, которого я ношу, твой? Отяжеленная плодом нашей любви, я понимаю жизнь иначе, чем в те времена, когда мы были вместе. Я чувствую, как ребенок ударяет ножкой, и это воспоминание о твоей любви ударяет мне в сердце…
Какое дурацкое письмо! Мне нужно было сочинить песню, чтобы выразить то, что я на самом деле чувствую, а потому я сожгла папирус и сломала тростинку!
Но письмо к Алкею было не единственной трудностью, которую я пыталась преодолеть. Чем ближе было разрешение от бремени, тем сильнее одолевали меня страхи. Кладбища Сиракуз были набиты костями женщин, умерших во время родов. Роды были опаснее сражения. Ах, как я тосковала теперь по моей девственности — словно по родному дому! Как могла я раздвинуть ноги — не говоря о том, чтобы раскрыть сердце, — перед Алкеем? Мысль о смерти повергала меня в ужас. Если я умру, что станется с песнями, которые я не успела написать? Я стала понимать богинь-девственниц — Артемиду и Афину, стала понимать женщин, отказавшихся от плотских утех. Почему я попала в эту ловушку — влюбилась в мужчину? Почему мне было мало моей милой Праксинои? Я совершила ужасную ошибку, последовав за Алкеем. Может быть, поэтому и не могла заставить себя написать ему. За моим восторгом скрывался гнев: ему ничто не грозило, а что предстояло мне! Я хотела, чтобы и ему стало страшно. Пусть он тоже будет несчастен, как несчастна я!
Мы с Праксиноей ежедневно подносили дары богиням, отвечающим за деторождение, — Артемиде и Илифии. Вспоминали мы и Асклепия, бога врачевания. Мы бы принесли жертву и Ваалу, если б верили, что от этого будет какая-то польза. Вот какой страх одолевал нас.
Жирные окорока, редкие птицы, красивые одеяния, сотканные нашими руками, — вот только некоторые из наших жертв богам. В Сиракузах не бросали младенцев в огонь, но наверняка и тут кто-то приносил в жертву Гекате щенков на перекрестках дорог. А у рожениц не было другого выбора — оставалось терпеть мучения и благополучно разрешаться от бремени, если на то есть воля богов.
Керкил казался совсем ручным — его утихомирила не только моя беременность, но и мое путешествие в Мотию. Он так обрадовался, когда я вернулась, что распростерся по земле, обхватил мои колени и целовал мне ноги.
— У меня есть предчувствие, что скоро мы украсим дверь нашего дома оливковым венком, — сказал он тоном напыщенного дурака, каким и был на самом деле.
Оливковый венок символизировал сына, а пучок шерсти — девочку и всю ее женскую судьбу, неотделимую от ткацкого станка.