Соно Вероника. Пьячере!
Шрифт:
Несправедливо!
Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины.
Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, уже знает от неё, что произошло и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный с ней разговор. Может напиться, чтобы было всё равно, а утром сказать, что я ничего не помню?
Нет!
Потом эти вертолёты и здравствуй белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во всё это вляпаться? Чувствую камбалой, раздавленной, плоской. Или это температура?
Стою на цыпочках, трогаю лоб – вроде нормальный, но присутствует слабость.
– Вы классная публика! – слышу красивый голос солиста. – Продолжаем!
Люди радостно кричат в ответ.
Классная…
Видел бы он меня, от такой публики точно бы стошнило.
Никита, наверное, счастлив, что испортил мне вечер.
В дверях появляется Рома с большой кружкой в одной руке, под мышкой у него моя сумка, а в другой руке резиновые тапочки, сложенные один в один.
Он опускает взгляд на мои ноги:
– Я же просил, не вставать! – недовольно ворчит и подходит к журнальному столику, ставит кружку.
– Мне уже терпимо, – взглядом ищу в его руках мобильный.
– Телефон я в сумку положил, – будто прочел мои мысли, он кладёт её на диван. – Вот, тапочки, – протягивает. – Зачем встала, ещё и босиком? Здесь же грязно.
– Мне уже всё равно! Хуже, чем есть уже не будет! – изображаю равнодушную улыбку. – Хоть так потанцевать, раз в зале не суждено.
Прихрамывая, на носочках подхожу к дивану, сажусь и, сочувствуя ботильонам, забираю тапочки. Их не надеваю, а кладу рядом с обувью и из сумки достаю телефон.
От Ленки пять пропущенных, от мамы больше десяти.
Санта Клеопатра! Не решаюсь перезвонить. Уже всё равно ничего не изменится, остаётся только принять.
Я включаю камеру на фронтал и выставляю перед собой руку, разглядываю отражение.
Так и есть – не Верoна, а ворона.
Щеки в туше, глаза – красные и нос туда же. Сегодня день позора или позорный день! Скорее бы закончился.
Нахожу в сумке влажные салфетки и тру под глазами.
– Выпей! – Роман берёт со столика кружку и подносит ко мне.
Я кладу грязную салфетку и телефон на диван, и с лицом благодарного гостя беру кружку из рук. Пахнет корицей.
– Надеюсь алкогольный? – нюхаю глинтвейн.
– Размечталась! – улыбается. – Тебе нет восемнадцати!
Он садится рядом и ждёт, когда сделаю глоток.
– Мне почти! – отпиваю немного.
Имбирь согревает. Тепло растекается по телу, и я от блаженства прикрываю глаза.
– Почти не считается, – он касается моей руки, подталкивает, – Давай, не останавливайся! – хмурится. – Как тебя вообще пропустили?
– Военная тайна! – пытаюсь шутить и не выдать Болика, вспоминаю про подругу.
Делаю ещё один глоток и отдаю Ромке кружку. Беру телефон и набираю Ленке, но она не отвечает.
Наверное, не слышит. Конечно, веселится! Не то, что я....
А я уже песни даже не считаю. Бессмысленно.
– А чья это комната? – рассматриваю стены. – Персонала?
Он кивает:
– Моя каморка!
– Ты здесь работаешь? Охранником? – удивляюсь.
Рома хоть и стал высоким, но для охранника маловато мышц и лет. Сравниваю его с Ленкиным Сашкой – тот огромный по сравнению с соседом.
Солист объявляет предпоследнюю песню, ещё одну мою любимую.
– Я здесь – арт–директор, – отвечает, как будто совсем неважно.
Важно и очень неожиданно!
Неожиданно горда за него и презрение куда–то исчезает.
Ромка поднимается и смотрит на меня, а я с тоской на дверь.
– Мне нужно в зал, посмотреть, что к чему, а потом их проводить, рассчитаться и всё такое. Подождёшь? – спрашивает с надеждой в голосе. – Я вернусь и отвезу тебя домой.
Но потом он хмурится, что–то вспомнив и, помедлив, спрашивает:
– Или тебя твой парень проводит? Забыл про него, … а он, похоже, про тебя.
– Парень? – пустым взглядом пытаюсь понять, о чем он и до меня доходит, что Ромка про Никиту. – Он мне не парень! – возмущаясь, выпучив глаза и вспоминаю выходку Никиты. – Он думает, что мой парень… самовлюблённый кретин! Но Никита – просто друг детства.
Зачем–то оправдываюсь.
– Как я? – Ромка улыбается.
Ещё чуть–чуть и всё!
Всё закончится!
– Потанцуй со мной! – подрываюсь на месте, забыв про больную лодыжку и тут же вскрикиваю.
Цепляюсь за Ромкину руку, чтобы не упасть.
Остаток глинтвейна из кружки в его руке выплёскивается прямо мне на платье, и брызги, коричневой жижей, оставляют на его рубашке кляксы.
Я замираю и Ромка тоже.
Хорошо, что напиток немного остыл.
Ромка вытягивает рубашку, которая уже выглядит совсем не свежей, надувает недовольно щеки и громко, как сдувающийся шарик, испускает воздух.
– Ты… какая–то… ходячая катастрофа!
Смотрю взглядом провинившегося ребёнка.
А я как будто не знаю?! И без его замечаний сегодня в этом убедилась.
Пожимаю плечами, потому что другого ничего на ум не приходит.
Рома закатывает глаза и трясёт головой, не знает, что со мной делать.
– Ладно, пошли! Есть идея получше. Надевай тапки! – указывает взглядом на них. – Идти сможешь?
Киваю неуверенно и наспех залезаю в резиновые шлепки.
– Вещи оставь, потом заберёшь.
Он выходит в коридор, а я ковыляю следом.
– А куда? – еле поспеваю.