Чтение онлайн

– Я же тебя просила: не переусердствуй! – возмущённо, всхлипывая на грязной кровати в публичном доме, в полумраке причитала рыжая женщина, разменявшая накануне четвёртый десяток. – Как я с ним теперь буду работать? Ребёнок не должен был здесь появиться! Это не место для детей!

– (Хриплый смех) Оглянись вокруг, мир, который нас окружает, в принципе не создан для образования семей. Семьи – это отживший элемент, который, быть может, никогда и не существовал. В сказках про то, что когда-то в этой стране всё было по-другому, не вижу никакого смысла, – сидя на шатающимся, скрипучем деревянном стуле, рассуждала полуголая мускулистая фигура, докуривая сигарету. – Мне пора. – Фигура выпрямилась, затушила о стеклянную дешёвую пепельницу бычок, оделась, и, хлопнув дверью, вышла в коридор.

Лунный свет осветил пересечение морщин престарелой повивальной, которая принесла матери уже омытого, укутанного в ослепительно-белое полотенце, улыбающегося спокойного ребёнка. Женщина аккуратно взяла его на руки и не смогла ничего другого из себя выдавить, кроме счастливой женской улыбки. – Какой ты красивый! Неужели из таких вырастают злые и равнодушные к своей жизни?! Я чувствую, ты особенный! В тебе нет той желчи и холода, свойственных всем жителям «Страны синего снега». Какое бы тебе дать подходящее имя… Хм? – Женщина невольно посмотрела в окно. За стеклом, вместо разгневанной вьюги, на ледяную землю медленно падал пушистыми хлопьями ослепительный снег. – Снежок! Ну, конечно! Как тебе? – От радостного и звонкого шума малыш заулыбался. – Ему, похоже, нравится, – поспешила поделиться своей удачной находкой мать. Повивальная только растеклась в улыбке, одобряя выбор. Она не могла говорить, поскольку была нема.

Неожиданно на лице рыжей женщины счастливая улыбка сменилась на повседневное отношение к жизни. – Тебе здесь не место! Я, к сожалению, не смогу быть твоей матерью. Чему я тебя научу? Тебя ждёт другой, полный немыслимых открытий, твой собственный путь. Вероятно, когда ты вырастешь, обо мне и не вспомнишь, – капли счастливых слезинок покатились по изношенному лицу, – но знай, что в моём холодном сердце навсегда останется счастливый след от твоей детской улыбки. Прежнюю сорокалетнюю добрую женщину словно подменили. Как будто её только что посетила идея, которой она не в силах была сопротивляться. Она передала ребёнка в руки престарелой повивальной, юно вскочила с кровати и судорожно стала накидывать на себя сначала длинную, в пол, узкую юбку, сверху прозрачную сиреневую тунику, поверх туники – короткую джинсовую куртку. Одевшись, женщина кинулась к старому шкафу, стоявшему у противоположной стены, напротив казённой кровати. – Да где же она? – вопрошала саму себя женщина, перебирая и гремя тем, что хранилось в старинном шкафу. – Нашла!

Ловким движением она выдернула из внутренностей шкафа плетёную корзину. – Скорее, клади малыша сюда? – Женщина вопросительно обратилась к престарелой повивальной, указывая на дно плетёной корзины.

Прочитав в глазах умысел взволнованной женщины, отступив на несколько шагов, повивальная попыталось донести до понимания распутной женщины, что она не отдаст ребёнка.

– Живо отдай мне малыша! Это не твой ребёнок. Это не ты его родила! Слышишь, старая ведьма?!

Повивальная только невинно помотала головой, продолжая отступать к двери.

– Стой! – Женщина бросилась на старуху, и завязалась борьба.

В пустынном коридоре гремел шум, периодически можно было услышать крики женщины: «Это мой ребёнок!», звуки борьбы и испуганный громкий плач маленького ребёнка. Наконец звуки борьбы стихли. В коридор, громко хлопнув, вторглась деревянная дверь, отлетела позолоченная ручка, и с громко орущим малышом, укутанным в детское одеяльце, с корзиной в руке пронеслась по коридору рыжая женщина.

В другом мире, где я очутился по непонятной мне причине, рассказывали, что меня подкинули. Из него мне запомнился тусклый жёлтый свет, непотребство громких мужских голосов, иногда и женских, повсюду едкий дым от горящей в сигаретах конопли, как провисающий туман над беззаботной смеющейся толпой. Это был дом потерянных алкоголиков и молодых наркоманов. Тот мир, в котором рос брошенный ребёнок.

К счастью, у безнадёжности всегда, где-то в глубине, есть и надежда на искупление. Так и в той, казалось бы, безнадёжной толпе находилась женщина, которая подавала надежды на детское сомнение. Она была исключением в толпе, приобретшей со временем комфортную слепоту. Это был единственный человек, которому оказалась небезразлична моя маленькая жизнь. Женщина занесла корзинку с орущим ребёнком в прокуренное помещение и, быстро миновав галдёж отвратительных на лицо, опьянённых и прокуренных наркоманов, отнесла меня в маленькую комнатку, где было тихо, пьяные голоса практически не доносились, где на потрёпанной старой спинке дивана, облокотившись на спокойные обои, сидела мягкая игрушка в форме плюшевого медведя. Она поставила корзину с ребёнком на стол, и бесшумно прикрыв дверь, вышла из тихой комнаты. Наступила тишина.

В скором времени женщина снова вошла в комнату, уже покачиваясь, как маятник, как набравшийся ромом матрос на нескользкой палубе. Её растрёпанная голова, состоящая из копны чёрных, как безлунная ночь, волос, вскоре наклонилась над спокойным ребёнком и ласково улыбнулась. Женщина достала из глубокого кармана халата тёплую бутылочку, где, как оказалось, было тёплое молоко. Я уснул.

Время имеет свойство постоянно бежать и не останавливаться, даже когда ты ребёнок. Настало время, когда и я стал чувствовать твёрдую землю под маленькими познавательными ступнями, почти как настоящий взрослый исследователь.

С каждым случается драгоценное мгновение, когда из-за непроглядного тумана, неожиданно для него, проявляется шанс изменить направление жизни. Будь он самым отъявленным нарушителем запретных границ или тем, кто чувствует неистощимый жар ответственности за совершённые дела юности – он всё же способен мыслить о радости, о свете. Размышляя, становиться причастным к стремлению рождения света. Рождаясь, осознать его присутствие в пустынном сердце. К сожалению, не каждому удаётся совершить обряд воскрешения над уже тлеющим трупом. Неизвестность пугает, как доверие к тяжёлому, неопределённому событию, не имеющему своего лица. Страх перед почти гамлетовским вопросом «жить или …» вынуждает скрываться за ширмой, сотканной из комфортных привычек.

Женщине, которая, как могла, заботилась обо мне: научила воровать в магазине продукты, складывая их внутрь распахнутой куртки; пить, постоянно ввязываться в драки, курить коноплю и др., так и не удалось остаться сосудом, где временами неуверенно вспыхивало в глазах сомнение.

С каждым невоздержанным днём душа блекла и в конце концов угасла. Её фигура и взгляд больше не отличали мятежную душу от безликости, обломовского бессмыслия толпы.

На тот момент мне долбануло семь. Больше я не мог оставаться в этой семье, если так можно её назвать. Внутри моей груди всегда что-то теплилось, это что-то постоянно во мне восставало, если я пил алкоголь, кого-то избивал или закуривал сигарету. Это что-то требовало разобраться с моей жизнью. Однако у него не было на то права, для этого требовалось разрешение моей воли. Я бежал. Куда, зачем? На эти и прочие вопросы мне хотелось найти ответы. Искать бы никто меня не стал. Той ночью, к моему счастливому удивлению, все остались ночевать у друзей. Дом был пуст. Я собрал рюкзак, положил вещи, еду и вышел, скрывшись за непроглядной пеленой ночи.

Шёл долго. Куда, зачем? Вопросы, как удар бойцовского гонга, звенели в свободной голове.

Снежок, лёжа на железной кровати, закинув левую ногу поверх правой, задавался вопросами и вспоминал события из детства. Ему уже 13. За годы беспризорной уличной жизни Снежок сполна прочувствовал неоднозначность и игру, в которую играет улица с глупыми, неокрепшими птенцами. Кто сильнее, те вправе унизить, решить, кому сегодня быть, а кому валяться на льду в свёрнутой форме эмбриона. У сильных власть над телами, но не над разумными существами – душами.