Чтение онлайн

Я спокойно убрал кинжал в ножны и, не оборачиваясь на вопли, зашагал дальше — осматривать, как пехота вгрызается в землю, обустраивая позиции.

— Да что он себе позволяет?! — истошно вопил штабс-капитан, багровея от злости. — Я его под трибунал отдам, я его сгною!

— Не отдадите, ваше благородие, — послышался в ответ приглушенный смешок Щербака. — Прикомандированные они, не из ваших.

— Казаки… — с ненавистью процедил штабс-капитан и смачно сплюнул на землю, всем видом выказывая своё пренебрежение к таким, как я.

А мне до его презрения — что до Москвы на карачках: пусть хоть уплюется, верблюдом он от этого не станет. А коли надумает в спину плюнуть — тут уж я ему рожу раскрою, не посмотрю на чины. И не за честь свою поруганную, а за то, что бекешу мне, иродова душа, заплевал. Я её, чай, только-только от грязи отбил, да в порядок привел.

Не впервой мне встречать такого человека: он не трус, просто страшится действовать без указки, на свой страх и риск. Мы ведь нынче в их линии обороны, словно выступ острый, выпираем. Коли мы задачу выполнили и заняли новый участок, теперь с них, со штабных, потребуют вперед двигаться, япошек выдавливать. Ведомо мне, что и его рота атаку готовить должна, да только гляжу на него — чист, как из бани, видать, позиции у них там — одно загляденье. А артиллерия японская, что нам крови попила, была кочующей: пушки за шагоход цепляли, так и таскали по лесам. Теперь, когда мы батарею их выбили, путь нашим стал куда споро и легче.

До самой темноты никто меня не тревожил. Успел даже забыться тяжёлым сном в одном из уцелевших домов — Сашка Алексеев подсобил, указал, где можно кости бросить с относительным комфортом. Он же и перекус организовал. Местные, видать, кашицу варили, когда мы их врасплох застали. К каше той присовокупили походный суп, что мы промеж себя кликали «вода с трофейным огородом»: всё, что в округе нашлось, в котелок побросали, да колбасок, у японского пушкаря отобранных, для сытости добавили. Перчено вышло, хоть мы ни единой приправы не сыпали, зато навар — что надо. После таких харчей спалось крепко, точно убитому.

— Казаки, уходим! — поднял нас поручик, словно по тревоге. — Пехота тут накрепко закрепляется, ещё один пулемёт подтянули, да взвод стрелковый сверху прислали. Позицию держат, а нам здесь боле делать нечего. Только пушки наши трофейные мы с собой потянем — не пропадать же добру.

— Что, снарядов к ним не припасли? — усмехнулся я, прикладываясь к фляжке, не вставая с койки.

— Снаряды-то имеются, да толку? Из всей батареи только та пушка, что ты расчехлил, уцелела, — отозвался технарь. — Остальные осколками нашей «тридцатки» посекло в решето. И «Бочку» вражью надо в тыл эвакуировать — мы с неё весь боекомплект уже подчистили. Пленный япошка-пилот её и поведёт, а ваши казачки присмотрят — всяко в кабине «Бочки» приятнее ехать, чем на подножке трястись, — технарь осклабился. — К тому же, идти будем неспешно, устанешь держаться. Впрочем… мы за «Бочку» телегу хотим зацепить, с гражданскими.

— С какими ещё гражданскими? — удивился Петруха. Вся наша казачья пятёрка отдыхала в одном доме, греясь после боя.

— Местных в избах нашли, в погребах хоронились, — распределил поручик, заглянувший к нам. — Так что старший ваш с ними на повозке поедет, а остальные по шагоходам рассядутся. — Сказал и вышел.

Мы поспешили — через пять минут были готовы. Ещё минут десять ушло на погрузку. Больше всего провозились с телегой: прицепляли её цепями к «Бочке». Моими снарядами ей скобы на спине посносило, а в полевых условиях приварить их — дело пустое. В итоге накинули цепи прямо на стволы орудий, обмотали крепко. Должно держать, а ежели погнёт — не беда, шагоход всё одно трофейщикам отойдёт. Я ведь не дворовой казак, мне такое имущество в личный трофей не запишут, дадут деньгой, да и хватит с меня.

На телеге было тесновато, да и я, признаться, не из тех, кто привык жаться — комплекция у меня не японская, вот и раскинулся, ноги распрямив. Пришлось их вовсе на борт закинуть, укладываясь полулёжа на тюки с винтовками да мешки с патронами. Всё это — трофейщикам, на большие склады; после за всё уплачено будет, да деньгу на весь отряд поровну поделим.

Помимо меня в телеге ехали двое — пилоты вражьи, судя по форме, а также три женщины. Одна, видать, постарше, моего возраста, и две девчонки лет двадцати, хотя поди их разбери — азиаты эти до сорока лет на одно лицо, а потом в момент седеют да морщинами покрываются.

Женщины меж собой перешёптывались, а пилоты молчали, зыркая по сторонам, да время от времени буравя меня злым взглядом. Я же, развалившись вольготно, заставил всех пятерых к одной стенке прижаться — теснились они на свободной половине. Да тут уж не обессудьте: пленникам комфорт не положен. Я человек раненый, от нехватки доброго табака в трубке душой маюсь, мне, почитай, покой нужен.

— Русский, — негромко позвала меня старшая из них.

— Чего тебе? — отозвался я, лениво повернув к ней голову.

А ведь миловидна, чертовка. Лицо — будто с фарфоровой табакерки, румянец лёгкий, волосы смоляные в аккуратный пучок убраны, заколками скреплены. Жилетка на ней меховая, цветочками расшита, а под жилеткой — кофта с рукавами широченными, воротом-стойкой. Прямо барыня восточная, не иначе. Шаровары по лодыжкам подвязаны, узорами завитыми усыпаны, а туфельки — крохотные, почти кукольные, тоже всё в цветах. Богатая, сразу видать — либо купчиха, либо жена чиновника важного.

— Вы командир? — спросила она, слегка растягивая слова. Акцент у неё был забавный, непривычный. Эх, сюда бы Петруху — тот бы уши ей прожужжал, он до восточных штучек охоч, хлебом не корми.

— Я казак, — ответил я, усмехнувшись и покосившись на пилотов: те при слове «казак» невольно поморщились. Знают, значит, наши порядки.

Женщина, заметив их гримасы, обернулась к ним и начала о чём-то расспрашивать. Тут-то меня и осенило: не японка она! Уж больно речи разнятся. С девчонками своими говорит — словно поёт, звуки переливаются, окончания на согласные ложатся, интонация прыгает. А с мужиками — голос ровный, монотонный, звуки совсем другие, всё больше на гласные нажимает. Выходит, два языка в ходу, и женщина эта, судя по всему, из местных, либо из страны какой соседней, что с Японией волею судеб повязана.

— Да Цзе, — внезапно произнесла она, протягивая мне тонкую руку. — Я Да Цзе. Имя.

— Дарья, стало быть? — тихо усмехнулся я, заметив, как женщина торопливо закивала — видать, уж доводилось ей слышать такой оборот на наш манер. Улыбнувшись, я осторожно пожал её хрупкую ладонь. — А я Семён.

— Се Мен? Семяо, — повторила она, ответив мне улыбкой. — Вы — Семяо. Благодарность, непослушный.

Прикрыв лицо широким рукавом, женщина звонко хихикнула. Я озадаченно на неё покосился, не разумея причины такой веселости.