Чтение онлайн

Снаряды японские — сущие игрушки, ежели с нашими сравнивать, да и калибр-то пожиже. А механизм у пушки чудной: вместо нашего привычного клинового затвора — поршень. Да ничего, я и не с такими «иностранками» дело имел! В бытность свою на Балканах, у турков каких только орудий не видывал — и французов, и англичан, и немцев. Мы там, считай, со всей Европой повоевали, хоть и значилось в бумагах, что лишь с султановыми людьми бодаемся.

Зарядил я пушку, прицелился, да и затаился в тени лафета, сжимая в руке третий револьвер. Ждать пришлось томительно долго — время, словно деготь, тянулось. Там, на другом конце поселка, оба наших «Скомороха» вовсю окучивали японские гнёзда: два пулемёта в ответ огрызались, да пушка вражья разок-другой ухнула — видать, супостаты тоже на прямую наводку вышли. А вот справа шум боя поутих, стихло всё. Не пойму, то ли наших подавили, то ли они всех побили, а может, японская пушка, что их там ждать должна была, — так это ж моя добыча, я её нагло увёл!

Я же всё «Бочку» поджидал. К левому флангу ей ходу нет — там, в лоб, её четыре крупнокалиберных пулемета встретят, щит в клочья разнесут, а дальше — дело рук нашей пехоты с гранатами. Значит, полезет в обход. Через поле — не с руки, на виду будет, так что пойдёт, как пить дать, по центру, мимо меня. Я и приму её, родимую, прямо в борт. Одно тревожило: а ну как на правый фланг свернёт, раз там теперь тишина? Но я уповал на Господа, да на то, что за грохотом канонады мой манёвр да пушка припрятанная останутся не замеченными.

И то ли молитвы мои дошли до небес, то ли японцы от пальбы своей совсем слух потеряли — только вижу, ползёт «Бочка». Идёт между изб, по центральной улице, прикрываясь крайними домами, чтоб с поля её не приметили. Выглядывает аккуратно, бочком, словно вор. Слева у неё как раз пулемёты — самое то, чтобы нашу пехоту отсечь. До неё метров тридцать, не более — громадина, прямо над забором возвышается. А вслед за ней, гуськом, десяток пехотинцев тянется. Один руками машет, горло дерёт — приказывает, видать. Мне уж не слышно: в голове звон да гул, будто шмели роятся. Я же, не спеша, навел ствол чуть повыше забора — в самое уязвимое место, в спину этому стальному чудовищу.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пошла! — взревел я, дёрнув за спусковой шнур, и едва успел отпрянуть в сторону.

Грохнуло так, что даже сквозь окаянный звон в ушах почуял нутром мощь выстрела. Пушку мою, ничем не закреплённую, отшвырнуло назад почти на полметра. «Бочка» же, приняв увесистую затрещину прямо в спину, пошатнулась, словно пьяная. Её щит, полыхнув ослепительно-голубым, тут же налился тяжёлым фиолетовым цветом — верный признак того, что магия на пределе. Я же, не мешкая, руки сами собой зашевелились: выхватил из ящика новый снаряд, дослал в камору — всё споро, на чистом навыке.

В этот миг и наши со стороны поля подсобили, начали поливать вражину крупным калибром. Видал, как мимо пронеслась торпеда — не попала, зато разнесла угол избы в щепы. Обломки брёвен, массивные да неторопливые, красиво взмыли в воздух и посыпались на «Бочку» сверху; щит их пропустил, не заметив, а вот от пулеметных пуль он то и дело содрогался фиолетовыми всполохами. Я не дал ему передохнуть: выждал миг и всадил второй снаряд прямо в то же место — точно в броню над люком на спине.

Раздался сухой удар, снаряд рванул об сталь. Пробил ли — Бог весть, да только экипажу внутри стало так худо, что машину аж перекосило, и она осела набок, зарывшись гусеницей в грунт. Не теряя ни секунды, я уже тянулся за третьим снарядом, чтобы окончательно добить эту стальную тварь.

К тому времени, как я изготовил трофейное орудие к новому выстрелу, на спину «Бочки» уже карабкалась наглая физиономия в кубанке — видать, Сашка Алексеев полез экипаж выкуривать. На центральную же улицу высыпала наша пехота, споро развернув в окопе захваченный пулемёт.

Ефрейтор — парнишка ещё, а туда же, в бой — надрывался, выкрикивая команды, и руками в разные стороны махал, расставляя стрелков по ячейкам. Заметил меня, тоже чего-то проорал, да я лишь по уху себя хлопнул, показывая, что после канонады глух, как тетерев. Ефрейтор согласно кивнул, что-то приказал бойцу, и тот поспешил в мою сторону.

Минуты не прошло, как к моему орудию подвалил шагоход. Из люка высунулась довольная, перемазанная сажей рожа Щербака; лыбится, стервец, точно кот, объевшийся сметаны. Губами шевелит, кричит чего-то, да до меня — ни звука, лишь в голове шум, как на ветряной мельнице.

Поручик, смекнув, что я совсем контужен, укрыл машину за стеной здания, присел на «корточки», да спрыгнул на землю. Подошёл, выудил из кармана папироску да спички. Я с благодарностью принял, присел у колеса нашей трофейной пушки и затянулся густым дымом, ощущая, как унимается дрожь в руках. Справа меж домов промелькнул наш другой «Скоморох», а за ним — пехота волной. Старший их тоже руками машет, отдаёт распоряжения, а для меня весь этот смертный бой слился в один монотонный, вязкий гул.

Сжал в кулаке рукав рубахи, утер лицо от пота да крови — сплошная мазь, не разберешь, моя ли то кровушка со шрамов натекла, аль японская, что на меня в рубке набрызгала. Щербак, глянув на мой вид потрепанный, подался к тому месту, откуда я пушку свою приволок, видать, проверить решил, что я там учинил.

Вернулся скоро, пихнул меня носком сапога в голень, чтоб на него взглянул. Гляжу — а он лыбится во весь рот, в ладоши хлопает, да пальцем большим вверх тычет, мол, молодец! Мне-то что? Пожал плечами, да продолжил папиросину дотягивать. Горькая — мочи нет, в горле дерет. То ли дело табачок мой в трубке, что на базе, в вещмешке, остался. Эх, покурить бы сейчас по-человечески!

Покурил, приложился к фляге — вода холодная, аж зубы свело, зато внутрь будто жизнь вернулась. Натянул бекешу — вся в грязи, хоть сажай картошку, будто ее кто до меня в землю втаптывал, — укутался, и вроде полегчало, дрожь унялась. Щербак еще таблетку подсунул, странную: на вкус — приторно-сладкая. Да только диво случилось: с полчаса прошло, как в голове прояснилось, и звуки к ушам вернулись. Пускай писк противный в левом ухе и остался, да зато слышать стал — и то хлеб!

— Потери каковы? — глухо спросил я, когда шум в ушах поутих и рассудок вернулся в норму.

К тому времени наши «Скоморохи» рассредоточились по дворам, занимая оборону. Щербак так при мне и остался, а чуть погодя к нам подошёл подпоручик, вид имел утомлённый, но деловитый.

— Восемь душ положили, — негромко отозвался пехотный офицер, глядя куда-то в сторону. — Первый взвод с разворота нарвался на засаду, пулемётами их прижали. Ещё десяток раненых наберётся — это уже общие потери, с обоих взводов. Японцы в хатах по норам попрятались, дочищаем помаленьку.

— Оно и ладно… — кивнул я, принимая горькую правду. — Приемлемо, почитай. Саня, у тебя как обстановка?