Время - ноль
Шрифт:
– Должок гони.
– Нет у меня с собой. Завтра принесу.
– Ты меня завтраками не корми, уже пять раз надул. Давай сейчас. – Мужчина подвигал небритой челюстью, поскреб ее рукой, будто раздумывал, а не ударить ли?
– Слышь, браток, завтра отдам – отвечаю!
– А ведь ответишь, дешевка. Не будет завтра денег – раком поставлю.
– Да чего ты?! Конечно, отдам! Садись лучше с нами, выпей.
– С тобой, падаль?!
– Слышь, мужик, – вмешался Сергей, – ты бы базар фильтровал.
– Не с тобой разговариваю, – спокойно дал понять мужчина, чтоб не вмешивался.
– Зато я с тобой. Язык придержи – понял?
– Не лез бы ты не в свои дела, а?
Назревала драка, пасовать уже поздно: Сергея многие знают, нельзя перед ними опозориться.
– Он со мной сидит, а я с падалью не пью.
– Ну, тебе виднее! – презрительно кинул небритый, но форсил больше для виду, догадался, что Сергей – не Бас, хоть и выглядит послабее. – Может, ты за него долг отдашь?
– Сколько?
– Чертвертной.
– На, – кинул на стол пять пятирублевок.
– Не надо, Серега, я завтра сам отдам...
– Ему отдашь, – указал мужчина небритым подбородком на Сергея и отошел от стола.
– Завтра приходи сюда, рассчитаемся, – пообещал Бас, к которому опять вернулось бахвальство. – Вечно забываю. Скажу Зойке: «Гони четвертак, долг имею», она без разговоров выложит, а я то встречу кого-нибудь, то еще что, в общем, пробухаю. Но Зойка – ничего, опять дает, только побурчит немного...
Когда к столу подошел второй кредитор, Басков отошел с ним подальше, о чем говорили – не слышно было. Вскоре кредитор угощался за их столом. Через полчаса нахлебников стало трое, а четвертый побежал в магазин за вином. Деньги дал Сергей. Когда-то сам так же куковал в баре, ожидая, кто отдаст долг или угостит на дурняк. Последнее называется «упасть на хвост». Теперь хвостом был сам и довольно пушистым: за вином бегали несколько раз. Не поступи Сергей в институт, стал бы одним из таких «хвостопадов». Расставшись с Зоей, запивал все чаще, начались напряги на работе. Особенно разнесло весной, и не получи орден и не познакомься с Инной, женился бы спьяну на какой-нибудь «Зойке» и так же, как Бас, шакалил по пивбарам. Выходит, Инна помогла вернуться на свою дорогу...
Утром проснулся с потрескивающей, но на удивление светлой головой, точно вино и пиво выдавили из нее тяжелые, тоскливые мысли. Вдруг понял, что соскучился по делу, риску. И еще хотелось женщину – и именно Оксану. Есть ничего не мог, выпил только чаю, и когда мать вернулась из магазина, встретил ее в прихожей одетым.
Мать, опершись рукой о холодильник, с трудом стягивала с распухших ног зимние сапоги и рассказывала, произнося слова с приходом:
– Колбасу давали... Очередь – ой-е-ей!.. Хорошо, Тамара стояла, взяла мне... Ой, что будет, что будет!
Холодильник, словно забоявшись пророчества, вздрогнул и заурчал надсадно. Мать испуганно отдернула руку.
– Тюфу, чертова тарахтелка!.. Ночью как хрюкнет – мертвого поднимет!
Она вдруг заметила на сыне шапку и куртку.
– Гулять идешь?
– Нет.
Мать выпрямилась, взялась за холодильник двумя руками.
– Может, еще побудешь?
– Нельзя. Позвонил шефу, говорит, на праздники много работы, вчера еще должен был вернуться.
Мать выложила неторопливо из сумки на холодильник колбасу и зеленоватые пачки маргарина.
– У нее был?
– Нет.
Мать облегченно вздохнула.
– Может, завтра?
– Надо, мам...
– А когда приедешь? – Она уже смирилась с отъездом, но перед тем, как сказать «да», выторговывала хоть что-нибудь.
– На майские праздники... Нет, сразу после них, – поправился он, – на праздники много работы.
– А раньше?
– Если получится.
– Приезжай в начале апреля, поможешь картошку сажать.
У них был участок возле посадки: пользовались, как и многие жители квартала, бесхозностью земли под терриконом. Но картошку обычно сажали в конце апреля.
– Хорошо, – пообещал, заранее зная, что не приедет.
Мать это поняла.
– Поможешь отцу, – говорила она, – а то старый уже, трудно ему. А без картошки – сам знаешь... Так ты к ней не заходил?
– Нет, мам!.. Забыл я ее, понимаешь! У меня теперь другая есть, получше!
– Ну что ты, что ты?! – запричитала она и погладила сына по плечу. – Другая – так другая. Приезжай с ней, познакомимся. Она хорошая?
– Нормальная.
– Вот и приезжайте вдвоем. Выходные выпадут – и приезжайте... Может, тебе колбаски на дорогу дать?
– Зачем?!
– Ну, мало ли что, ехать-то долго. – Она поправила на сыне куртку. – Не холодно в ней? Может, свитер отцов подденешь? Я принесу сейчас.
– Не надо. – Он топтался у двери, не решаясь выйти.
– Ну, давай я тебя поцелую.
Сергей наклонил голову. Руки матери помяли куртку на груди, до щеки дотронулись ее сухие, шершавые губы. В нос попал знакомый запах шалфея, исходивший от седых волос.
Мать всхлипнула.
– Ну, чего ты?! Приеду. Может, через пару недель, а в начале апреля – точно.
– Да это я так. – Она размазала слезы по щекам, убрала за ухо выбившуюся из-под заколки прядь волос. – Ну, иди. Счастливо добраться!
– Спасибо, мам! До свиданья!
– До свиданья!.. Ну, иди, иди... – говорила она и поглаживала грудь слева. Другая ее рука дотронулась до спины сына и как бы подтолкнула, чтобы удачней перешагнул порог.
Оксана лежала, прижавшись к его боку, и заглядывала в глаза, словно надеялась увидеть в них прощение за то, что не застал ее дома, что носили ее где-то черти. Самому бы извиниться: помело – вечернее платье с низким декольте – валялось на ковре у кровати и разрез стал ниже сантиметров на пятнадцать. Вместо извинений произнес то, что понял в разлуке: