Юнгаши
Шрифт:
За надстройкой по левому борту слышались голоса и шум передвигаемых тяжестей.
Марат прокрался на левый борт и спрятался под брезентом между ящиками. Отсюда удобно было наблюдать за происходящим.
Транспорт стоял бортом к причалу и разгружался. Люди двумя цепочками, как тени, сновали по широкой сходне, перекинутой с палубы на берег.
Как и накануне, разгрузкой распоряжался знакомый Марату боцман. Его громоздкая фигура несколько раз мелькнула совсем рядом.
— Теперь отсюда берите, — басовито командовал он грузчикам, роль которых выполняла вся команда транспорта и десятка два портовых рабочих. — Бочки можно скатывать. А это оставим для крана.
— И-и-эх, взяли! Еще раз, взяли!.. Ходом, по-о-шел!..
— Майнай, майнай!
Марат, уже слышавший и видевший все это в новоладожском порту, быстро сориентировался в обстановке.
— Теперь можно проскользнуть, — сказал он себе, когда боцман зачем-то спустился в трюм, а у сходни стала собираться группа людей с явным намерением сойти на берег.
Никем не замеченный, Марат выбрался из-под брезента и, сделав вид, что участвует в выгрузке, сошел на причал.
Волнение сдавливало грудь. Вот она, земля, до которой он добирался столько дней и ночей. Теперь ничто не заставит его уйти отсюда.
Двигался Марат не спеша, чтобы не вызвать подозрений излишней торопливостью. Но не успел он отойти от сходни и на тридцать метров, как грозный окрик остановил его:
— А ты зачем тут трешься?
Перед Маратом стоял пожилой боец с винтовкой за плечом. За ним — второй, чуть помоложе. Оба с неприступно суровыми лицами, с повязками на рукавах.
«Патруль береговой охраны», — догадался Марат. Он остановился, соображая лихорадочно, как выкрутиться из создавшегося положения.
— Я… — Он глотнул воздуха и остался с открытым ртом, не зная, что ответить патрульному.
— «Я» — это последняя буква в алфавите, — назидательно сказал патрульный. — А что за этим «я» скрывается, еще надо посмотреть. Не видишь разве: запретная зона здесь. Значит, посторонним находиться запрещено.
Только теперь Марат разглядел неподалеку столб с прибитой к нему фанерной дощечкой, на которой было крупными буквами неровно написано: «Запретная зона, проход воспрещен».
— А я не заметил, простите, дяденька, — оторопело заговорил Марат. — Не хотел я… Ищу вот…
— Ишь ты, ищешь? — хитро прищурился патрульный. — Видали мы таких. Что потерял-то? Вчерашний день, что ли?
Марат промолчал, сказать ему действительно было нечего.
— Так я… посмотреть хотел…
— «Посмотреть», — передразнил патрульный. — Нашел театр. А ну, марш отседа!
Только этого Марату и требовалось.
— Ясно, — обрадовался он. — Ухожу.
Он сорвался с места и бегом припустился по дороге. Туда, где шли тяжело груженные машины.
— И чтоб духу твоего здесь не было! — крикнул ему вдогонку патрульный и для надежности погрозил кулаком.
Марат ликовал. «Полный вперед!» — скомандовал он себе и что есть духу, без оглядки продолжал бежать до тех пор, пока не исчезли из вида контуры портовых построек.
«Здравствуй, папа!»
К старинному, красного кирпича, дому незаметно пристроившемуся среди других домов неподалеку от площади Труда, Марат подходил с трудно сдерживаемым волнением. Короткий ленинградский день был на исходе. Ощущение тревоги и боли за судьбу родного города, нараставшее в нем на последних километрах пути, обострилось до предела. Пустынные улицы, жестокие следы войны, видимые повсюду, озабоченные взгляды редких прохожих заставляли его, несмотря на усталость, ускорять шаги.
Он вспомнил, какими были эти улицы в то, далекое теперь, довоенное время. Деловое оживление в людском потоке, звон трамваев и гудки автомобилей. А праздники! Разве можно забыть их? Как-то, когда. Марату еще и десяти лет не исполнилось, отец сводил его на морской парад. Тот день запомнился ему на всю жизнь. Марат зачарованно смотрел на строй кораблей, украшенных флагами расцвечивания. «Смотри, сынок, любуйся, — сказал отец, положив руку на плечо сына. — И знай: морская служба у нас в почете. Может, и тебе такая же дорога выпадет». Именно тогда Марат впервые ощутил желание стать моряком.
Вспомнились и напутственные слова отца при расставании почти год назад: «Поезжай, тебе надо подрасти и выучиться. Да и матери кто-то должен помочь».
И вот он вернулся. А что все же скажет отец? Обрадуется, наверное… Ну и что — без спроса? Он теперь взрослый, почти совершеннолетний.
«Лишь бы папа был на месте, он все устроит, — думал Марат. — Мой папа все может».
Отца Марат любил. Крепко, по-сыновьи. И гордился им. Гордился тем, что отец служит на флоте. Именно так говорят истые моряки: на флоте. Перед войной он командовал кораблем, новым эсминцем. Потом стал начальником важного учреждения, какой-то специальной морской части. Марат знал, где она размещается, потому что оттуда его с матерью увозили в эвакуацию. Ему очень хотелось быть похожим на отца, быть продолжателем его дела.
В том, что отец обрадуется появлению своего любимого сына, Марат не сомневался. Беспокоило лишь то, что в Ленинград он прибыл без разрешения. Своевольно поступил, нарушил наказ отца, хоть и из благих побуждений. От этого на душе был неприятный осадок. Но благородство помыслов, ради которых он совершил это нарушение, как-то сглаживало вину. И Марат надеялся, что все кончится благополучно.
«Папа поймет меня, — размышлял он, ощущая прилив сил от того, что цель была близка. — Он будет гордиться своим сыном, как я горжусь своим отцом».
С такими мыслями Марат подошел к знакомому зданию. В подъезде его остановил часовой. Немолодой уже матрос с винтовкой в руке без удивления, скорее сочувственно посмотрел на измученного, неумытого и голодного, основательно оборвавшегося мальчишку. Появление таких ребят в ту пору не было здесь в диковинку.
— Чего тебе, чумазый? — невесело спросил часовой. — Здесь прохода нет, топай дальше.
«Эх, не сообразил, — подумал Марат, досадуя на свою недогадливость. — Надо было где-то умыться и привести себя в порядок. Поторопился».