Чтение онлайн

Она моя.

Единственная, кто смог проникнуть в меня и освободить дикаря.

Теперь мы — одно целое.

Больше, чем семья.

Всё.

— Я люблю тебя, — мурлычет она, целуя мою макушку.

Я люблю её так сильно, что слова бессильны. Я не понимаю эту любовь. Это жестокое столкновение истории, трагедии и необузданной, первобытной потребности.

Это мужчина и женщина, связанные узами двух лучших друзей, которых сплотило горе. Это сбивает с толку, и я даже не пытаюсь это понять.

Я просто хочу этого.

Я просто, чёрт возьми, этого хочу.

Глава 8

Девон

Я иду следом за папой — точнее, за Ридом — пока он выносит тяжёлую духовку из останков фургона.

Прошлой ночью было особенно холодно — выпал первый по-настоящему сильный снег. Мы укутались, но ветер пробирал до костей. Этот камин — один из способов выживания.

Пока мы идём, мысли возвращаются к прошлой ночи и к этому утру.

Мы занимались любовью. А потом — сексом.

Между ними огромная разница, и я люблю их оба в равной мере.

Но, Боже правый, как же мне больно. Пока он вытаскивал духовку, я успела набрать снега в перчатку и приложила к своему распухшему, ноющему месту.

— Если всё получится, я приготовлю нам рагу, — говорю я, подбирая шаг.

Он оглядывается через плечо, и его улыбка разгоняет холод в моих костях, заменяя его другим, глубоким теплом.

— Из кролика?

— А ещё до снега я собрала съедобные коренья, сложила в пещере.

— Звучит отлично, детка.

Щёки пылают от этого слова. Он всё чаще называет меня «детка», и я почти уверена — это не имеет ничего общего с тем, что я его дочь. Когда всё было хорошо, он так называл маму. Это его слово для женщины, которую он любит.

Он любит меня.

Сердце трепещет в груди, как пойманная птица. Я не хочу его выпускать. Мне нравится, как оно бешено колотится каждый раз, когда он смотрит на меня, улыбается или касается.

Эта птица принадлежит ему. И будь я проклята, если когда-нибудь отпущу её.

В хижине он сразу берётся за дело. Пытаюсь помочь, но он, кажется, счастлив делать всю грязную работу сам. А потом я становлюсь свидетельницей того, как он, разгорячённый, сбрасывает с себя рубашку, оставляя лишь джинсы на бёдрах.

Между моих ног становится влажно от одной только мысли о нём, о том, как его тело прижималось ко мне, как он входил.

— Я поищу что-нибудь ещё, раз я тут не нужна, — говорю я, и голос звучит с придыханием.

На самом деле, мне нужно остыть, иначе я начну трогать себя прямо здесь, на кровати, пока он работает. Он хмыкает в ответ, не отрываясь от дела. Я провожу пальцами по его влажным от пота волосам и выхожу в холод.

По пути к старому лагерю размышляю, где искать сегодня. Он разобрал большую часть фургона, но внутри искорёженного трейлера ещё могут быть вещи, до которых мы не добрались.

Наверняка есть что-то полезное, если бы только добраться.

Улыбаюсь этой мысли.

И замираю.

Фырканье.

Громкое, дикое.

И слишком близко.

Поднимаю глаза и вижу на тропе гигантского гризли — в два раза выше меня, в сотне ярдов. Весит, наверное, фунтов шестьсот. Все знания из брошюр вылетают из головы. Трудно вспомнить правила, когда перед тобой зверь с когтями длиной в твою руку.

Делаю шаг назад. Хруст снега под ботинком заставляет медведя повернуть голову. Из его груди вырывается низкое, гортанное рычание. Он поднимается на задние лапы. Этот звук, разносящийся эхом среди деревьев, заставляет волосы на затылке встать дыбом.

Пожалуйста, уходи.

Он снова рычит, опускается на все четыре. Я замираю, с безумной надеждой, что он развернётся и уйдёт.

Но нет.

Он движется ко мне рысью — не бежит, но явно нацеливается. И всё, что я могу сделать, — это закричать.

— Папа!

Как только он приближается, я падаю на землю, сворачиваюсь в клубок, закрывая шею руками. Тяжёлая лапа обрушивается мне на спину. Ткань пальто рвётся с треском.

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Кажется, медведь вцепился мне в бок, его когти пронзают слои одежды, впиваются в плоть. Из меня вырывается душераздирающий крик.

А потом… я отключаюсь.

***

— Когда я вырасту, я буду как папа, — говорит мне Дрю, и на его губах играет широкая, беззаботная улыбка.

— Я тоже.

Он фыркает и кидает в меня веточкой.

— Ты не можешь быть как папа. Ты девочка. Ты должна быть как мама.

Я хмурюсь. Не хочу быть как мама. Она тихая и много спит. Когда она счастлива и улыбается — она красивая. Но когда грустит — не замечает нас. Однажды я спросила папу, почему она так грустит. Он сказал: «Такова жизнь». Я не поняла. До сих пор не понимаю.

— Мне всё равно. Я буду как папа. Он сильный, весёлый, и он всегда нас подбодрит, — говорю я, надувая губы.

— Но у тебя будут сиськи, — возражает он.

Я в ужасе смотрю на него и скрещиваю руки на груди.

— Не хочу!

— А я хочу.

— Не надо!

Он лезет на дерево, чтобы отломить ещё одну ветку. Когда папа работает, а мама спит, мы с Дрю любим сидеть в нашем домике на дереве.

— Ты злой, — говорю я, выпячивая губу.