Чтение онлайн

Валид будто сжимается. Он смотрит на меня, но не узнаёт. Как будто ищет ту сестру, которую знал раньше. Но её больше нет. Он это видит и не знает, что сказать.

— Я не хочу жить, — говорю тихо, и в этой тишине мне слышно, как в груди сдавливает воздух, как сердце будто бьётся не в такт. — Не так. Не здесь. Не без него.

Мои пальцы сжимаются в простыню, как будто в этом кусочке ткани можно найти хоть что-то тёплое, настоящее. Какую-то опору в этой зыбкой реальности.

— Он обещал быть со мной, — шепчу. — Он обещал, что не отпустит. А вы все… вы же знали. Вы все знали, чем это закончится. И всё равно вели к этому. Вы все меня убили, — почти беззвучно выговариваю. — Только тело осталось.

Валид опускает глаза. Не выдерживает мой взгляд. И это признание. Я отворачиваюсь. Закрываю глаза. Он сидит и молчит. А мне уже всё равно.

Я не знаю, сколько времени прошло. Неделя, месяц, полгода — всё в голове смешалось в одну длинную, липкую темноту. Я просто однажды просыпаюсь и узнаю, что сегодня меня выписывают.

Мне не больно. И не радостно. Просто… ничего. Словно внутри пустой дом — стены есть, крыша есть, а жизни нет.

Я сижу на краю больничной койки, пока медсестра помогает мне надеть обувь, и не чувствую ни ног, ни собственного тела. Всё кажется чужим, как будто это не со мной, не про меня, не обо мне.

Из родных в палате никого не было. Да и, по правде, я никого и не ждала. За всё это время ко мне приходил только Валид. Остальных я видеть не хотела. Не потому что злилась — злость требует сил. А у меня их не осталось. Я просто не чувствовала потребности общаться ни с матерью, ни с отцом. Ни вопросов, ни ответов. Ни упрёков, ни утешений. Просто… тишина. Глухая, непроходимая.

С Валидом — другое. Его я могла терпеть. Только потому, что кто-то должен был приносить воду, напоминать медсестре о лекарствах, забирать пустые контейнеры с едой. Примитивная бытовая жизнь, на которую у меня самой не было желания ни обращать внимание, ни тем более участвовать в ней. Если бы не он, не знаю, в каком состоянии меня бы нашли через пару дней. Валид молча выполнял всё, что нужно, не задавал лишних вопросов и старался не заглядывать мне в глаза. Словно понимал: я на грани. Слово не туда, и я оборвусь окончательно. Я не говорила ему спасибо. Не просила, не благодарила. Просто позволяла быть рядом. И этого, наверное, пока хватало.

На крыльце стоит семья. Отец, мать, Валид. Их лица напряжены, но натянуты улыбки. Они будто стараются выглядеть заботливыми, добрыми, близкими. Мама даже делает шаг вперёд, будто хочет обнять. Я делаю полшага назад. Неосознанно. Просто не могу. Их прикосновения сейчас, как наждачка по открытым ранам.

— Доченька, — мягко говорит мама, — мы так за тобой скучали…

Я молчу. Потому что сказать нечего. И потому что ни одной эмоции внутри не шевельнулось. Отец берёт мои вещи, кивает куда-то в сторону выхода:

— Всё будет хорошо, Рания. В новой стране у тебя начнётся другая жизнь. У тебя будет всё — лучшие условия, возможность закончить учёбу, стать первоклассным врачом. Мы сделаем всё, чтобы ты была счастлива.

Медленно поворачиваю к нему голову. Он постарел, но пытается бодриться. Гляжу прямо в глаза. Он ждёт одобрения, кивка, хотя бы намёка на благодарность. Но я просто смотрю. Не злюсь. Не обвиняю. Не верю. Ничего. Абсолютно ничего.

Впервые в жизни мне всё равно. Кем я стану — врачом или бездомной. Где буду — в Швейцарии, в Сирии или в аду. С кем я буду — одна, с кем-то, под чьей-то фамилией или без имени вообще. Мне всё равно.

Я просто существую. Как тело, в котором когда-то была душа. Как оболочка, которую несут по коридору, по лестнице, к машине, в самолёт, а внутри пусто. Ни боли. Ни страха. Ни желания жить.

Я не сопротивляюсь. Но и не иду вперёд. Просто позволяю вести себя, как чемодан, с которым обращаются аккуратно. Не потому что он дорог, а потому что боятся, что он вот-вот развалится.

Тру виски, будто пытаюсь стереть не только усталость, но и всё, что за ней скрывается. Пальцы дрожат, хотя я давно научился держать их в кулаке. Бумаги передо мной расплываются — от усталости, от бессонных ночей, от лет, в которых не было ни сна, ни отдыха, ни покоя. Работа стала моим единственным анестетиком, моим законным наркотиком. В ней нет места чувствам, сожалениям, боли. Только задачи, цифры, контроль, планёрки, договора, люди, сменяющие друг друга, и бесконечное «нужно». Работа как топливо, чтобы жить, чтобы двигаться вперед и не останавливаться, потому что если замрешь хоть на миг, мысли, запертые под замком, будут ломиться в двери и тревожить.

Я работаю до изнеможения, до физической боли в спине, до хруста в шее, до тошноты от кофе и сигарет. Подчинённые смотрят на меня с тревогой, стараются не шуметь, не мешать, будто я тикающая бомба. Может, так и есть. Не каждый способен выдержать такой темп, когда дни превращаются в один длинный, вязкий ком, а ночи в битву с памятью и кошмарами. Это какой-то адовый марафон, в котором участвую только я один, остальные благоразумно сошли с дистанции еще в начале, поняв, что к чему.

Я мог бы давно сорваться. Спиться. Скулить в подворотне. Скатиться в иглу, в адреналин, в бездну. Или заработать себе срок, сорвавшись на ком-то, кто скажет не то слово иль косо посмотрит. Я чувствую эту грань — тонкую, едва уловимую. Иногда мне кажется, что она уже позади. Что я давно по ту сторону. Но, чёрт возьми, я всё ещё здесь.

Снаружи — человек в костюме, безукоризненный, хладнокровный. Внутри — пепел, сажа, выжженная земля. И только работа — мой способ оставаться живым. Или хотя бы выглядеть так.

Дед не дал мне скатиться в бездну. Не дал мне опозорить фамилию. Он поступил жёстко, как всегда: взял за шкирку, как бездомного пса, встряхнул и усадил советником при мэрии. А потом, когда стало ясно, что я справляюсь, подсуетился, и я оказался в кресле мэра.

Сказать, что мне было всё равно, значит соврать. Мне действительно хотелось доказать, что я не зря ношу эту фамилию. Что, если уж в личной жизни я оказался бесполезен, хотя бы в масштабах города могу что-то стоить. Сделать полезное, нужное, ощутимое. Поднять район, провести воду в сёла, разобраться с коррупцией на местах. Пусть это не приносило радости, но приносило удовлетворение. А иногда это важнее.

Начальство сверху довольно. Город не жалуется. Работают школы, детсады, дороги ремонтируются, свет горит, вода идёт. Хотя и жалобы, и просьбы, и постоянная бюрократия — всё это никуда не девается. Люди требуют, люди просят, люди ругаются. И это нормально. Значит, я живу среди живых. Но за всем этим всё равно пустота. Гулкая, как эхо, слышу только я один. Я эффективный. Я дисциплинированный. Я нужный. Только не себе. Себе я — никто.

Смотрю на часы. Рабочий день давно окончен, но я, как обычно, всё ещё за этим столом, в бумагах, которые не требуют срочного решения, но я изучаю их, думаю, как решить ту или иную проблему. В здании, скорее всего, остались только уборщицы, охрана да пара задротов сотрудников немного похожих на меня. Мои шаги по коридору их не пугают — они давно привыкли, что я ухожу последним и прихожу первым. Уходят вместе со мной иль через несколько минут позже. Я знаю их в лица, но имею понятия из какого они отдела.

Про меня ходят слухи. Кто-то считает киборгом, кто-то — фанатиком. Есть те, кто шепчет за спиной, придумывая драму, в которой я главный герой несчастной любви. Трагическая история, говорят. Настолько, что хоть роман пиши. И напишут, наверное, когда-нибудь, с вымышленным хэппи-эндом, где все живы, где любовь побеждает, а герой, наконец, улыбается.

Только это будет не про меня. В моей реальности нет хэппи энда. Есть только тихий кабинет, папки с отчётами и беззвучное эхо в груди. А еще невообразима тоска по человеку, которого ты ищешь в своей тени.