Чтение онлайн

— Я всегда буду вовремя, — тихо говорю. — Клянусь, Рания.

Она поворачивается ко мне. В её глазах всё сразу: усталость, обида, любовь, страх, злость, слабость, сила. Такая смесь, от которой хочется орать и целовать её до головокружения.

— Теперь они нас не отпустят, — произносит с глухим спокойствием. — Ни мои, ни твои. Они не прощают такое. Ты это знаешь.

Я киваю. Конечно, знаю. Вырвав её из рук отца, унизив семью Дайсаровых, я подписал себе приговор. Им нужен не только контроль, им нужна демонстрация силы. А я стал той занозой, которую нельзя игнорировать.

— Значит, придётся быть быстрее, умнее и сильнее, — говорю, не размыкая наших пальцев. — Мы ведь знали, что просто не будет.

— Главное — мы вместе.

Она прикрывает глаза и слабо улыбается сквозь слёзы. И я сжимаю её руку чуть сильнее. Потому что да. Это — главное.

До сих пор не верю, что еду с Эмиром в машине в никуда. Всё произошло так быстро, так остро и дерзко, что реальность будто отстала на несколько шагов. Руки всё ещё дрожат. В груди бушуют разные эмоции, которые никак не улягутся. Я держу себя в руках, потому что он рядом, потому что я с ним, но внутри хаос. Тысяча мыслей, вспышки лиц, крики отца, холодные пальцы матери, стиснутые челюсти жениха, которого я даже не успела разглядеть, как следует. Только одно лицо сейчас перед глазами отчётливо — Эмир.

Он за рулём, сосредоточенный, сосредоточенно молчаливый. Челюсть напряжена, пальцы крепко сжимают руль. Мой муж. Мужчина, который пообещал, что за ним я буду как за каменной стеной. Который вытянул меня из плена. Сорвал помолвку. Поставил крест на сделке между семьями. Украл меня и показал всем: я его. Принадлежу ему.

И всё же… мне страшно. До напряжения в животе. Не от него. От будущего. Оно размыто. Впереди темнота, позади обрывки света, как сигналы из прошлого. Я никогда не думала, что окажусь между двух пропастей — семьи и свободы, страха и любви.

— Куда мы едем? — тихо спрашиваю, потому что молчание становится невыносимым.

Он переводит взгляд на меня на долю секунды и ободряюще улыбается. Но в глазах не улыбка. Там серьёзность. Решимость. Тревога, которую он тщательно прячет. Он о чём-то думает. О чём-то важном. И мне хочется знать что там, в его мыслях, чего я не понимаю?

— В дом, где прошёл наш никах, — отвечает он. Голос спокойный, ровный. Он как скала, твердый и непоколебимый.

Я киваю, хотя внутри сжимается всё. Это место было началом нашей тайны. Теперь оно может стать единственным убежищем. Надолго ли? Сумеем ли мы выстоять против гнева моей семьи, неприятия меня его семьи? Кто знает, сколько у нас времени до того, как семьи нас настигнут?

Я украдкой провожу пальцами по кольцу на руке. Оно тёплое от моего тела. Настоящее. Этот союз настоящий. Пусть и без их благословения. Пусть даже против их воли.

— Эмир… — начинаю, но слова застревают.

Он не смотрит на меня, но его рука находит мою и сжимает её крепко, уверенно. Сразу становится чуточку легче. Вот так и будем идти по жизни, держась за руки, потому что он мое все, как я его.

— Мы справимся. Обещаю.

Я киваю снова. Потому что больше ничего не остаётся. Только верить. Верить, что через время всё наладится, что гнев утихнет, а холод в сердцах наших родных сменится пониманием. Что однажды они перестанут видеть в нас источник позора, бунта, вызова. Что увидят — любовь. Настоящую. Чистую. Без расчёта и выгоды.

Закрываю глаза, позволяя себе на несколько секунд представить это. Как две уважаемые семьи, сидят за одним столом. Без напряжения. Без тяжёлых взглядов. Как мой отец смотрит на Эмира не с ненавистью, а с уважением. Как дед Эмира говорит со мной без сдержанного презрения. Как мама тихо переговаривается с кем-то из родственниц Эмира, обсуждая что-то простое, мирное — детские болезни, рецепты, дорогу домой. Как будто никогда и не было этой войны.

Я мечтаю об этом. Потому что не хочу нескончаемой вражды. Не хочу жить в страхе, что кто-то из близких придёт, чтобы разрушить то, что мы строим. Я не для того выбрала его, чтобы потерять всех остальных. Я хочу, чтобы нас приняли. Чтобы, пусть не сразу, пусть через слёзы и боль, но всё же приняли.

Я открываю глаза. Темнота за окном больше не кажется такой пугающей. Потому что Эмир рядом. И потому что в сердце вера. Тихая, упрямая.

Дом встречает нас темнотой и пронизывающим холодом. Воздух здесь сухой, горный — пахнет камнем, пылью и чем-то давно забытым. В вечернем платье я мгновенно начинаю дрожать. И не только от холода. Может, от всего случившегося. Может, от осознания: назад пути нет.

Эмир, не говоря ни слова, снимает с себя пиджак и накидывает его мне на плечи. Ткань всё ещё тёплая, пахнет им — сигаретами, кожей, ночной дорогой. Он берет меня за руку, и я позволяю ему вести. Мы входим в дом, и, когда он включает свет, я вздрагиваю.

На его рубашке кровь. Не много, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Я стискиваю зубы, чтобы не задохнуться от тревоги, и вскидываю на него взгляд. Эмир улыбается. Криво, упрямо. То ли признаёт — да, это кровь, да, он ранен. То ли эта улыбка попытка справиться с болью. Не могу понять.

Он усаживает меня на диван, а сам направляется к камину. В этом движении есть привычка, как будто он не первый раз приходит в это место, не первый раз разжигает здесь огонь, чтобы согреть кого-то, кроме себя. Я наблюдаю молча, тревожно, не сводя с него глаз.

Пламя вспыхивает, бросая на стены дрожащие тени. Мне хочется подойти, но я знаю, что сначала он должен сам позволить. У нас уже почти традиция — его ранения, моё беспокойство. Не знаю, стоит ли плакать или смеяться.

— Я могу тебя осмотреть? — спрашиваю тихо, когда он поднимается с колен, запалив огонь.

Он неохотно кивает, и, направляясь ко мне, на ходу расстёгивает рубашку. Я отвожу взгляд, потом всё же возвращаю его. Садится рядом. Его кожа теплая, подрагивает под пальцами. Я смотрю на рану привычным взглядом врача — неглубокая, ссадина с прорезом, но обрабатывать обязательно. Не шить, слава богу.

— В этот раз повезло, — говорю, поднимая на Эмира глаза. — Нужно обработать.

Он встает, идет в дальний угол к темному шкафу, возвращается уже с аптечкой. Протягивает ее мне. Я улыбаюсь, киваю на место, где сидел ранее. Послушно садится. Он смотрит на меня. В глазах больше, чем просто усталость или боль. Там то, что не скажешь вслух. Я чувствую, как между нами повисает напряжение. Пауза. Прожитое. И всё, что впереди.

— Ты спас меня, — говорю, едва слышно, обрабатывая рану.

— Я забрал то, что моё, — отвечает он глухо.