Чтение онлайн

Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.

Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.

— Обязаны… — глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. — Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты — спичка возле пороха.

Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.

— Я не сдержался, — наконец произношу. — Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор — это был инстинкт.

— Инстинкт? — дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. — Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!

Не отвечаю, потому что знаю: спорить — значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.

Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.

Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.

— Иди, — бросает дед глухо. — Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.

Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё — этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.

Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость — на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.

Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове — её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.

Резко переворачиваюсь на здоровый бок, зарываюсь лицом в подушку, глуша сдавленный стон. От злости. От желания. От осознания, что эта малышка — запрет. Недосягаема. Мало того, что я — Канаев, а она — Атаева, так ещё и сестра Тагира. Нужно быть идиотом. Самоубийцей. Или влюблённым. Но последний вариант я пока не принимаю.

— Спишь? — слышу голос брата.

— Нет, — приподнимаюсь на локте и смотрю на Эрена.

Он проходит в комнату с тем самым размеренным шагом, как будто у него вся вечность впереди. Подходит к стулу у стола, поворачивает его спинкой к кровати и садится, закидывая ногу на ногу.

Внешне полная невозмутимость. Лицо будто высечено из камня. Арктический холод в каждом движении. Он умеет не выдавать ни капли эмоций. И всё бы ничего, если бы я не знал его с пелёнок. У Эрена внутри бушует шторм. Он просто мастерски это прячет. Спокойствие — обманка. Он не тот, кто орёт. Он тот, кто молча ломает. И не всегда метафорично.

— Слышал, тебе не хватило пары сантиметров, чтобы оказаться на том свете, — произносит он, наконец, без улыбки.

— Пару сантиметров туда, пару сюда — разве это важно? — усмехаюсь, хотя бок тут же отзывается болью.

— Для деда — важно. Для меня — тоже. Ты сдурел, Эмир. Прямо в клубе. Прямо под камерами.

— Он первый полез, — бурчу, откидываясь на спинку кровати.

— И что? Тебя теперь нужно в оправдательных статьях печатать? Или медалью наградить за самооборону?

Он замолкает, не сводя с меня взгляда. Я вздыхаю и отвожу глаза. Мы с ним разные и одновременно до странного похожи. Он — сдержанный, я — взрывной. Он играет в долгую, я — иду напролом. Но под кожей одна кровь, одна закалка.

Мы не близнецы. У нас нет той тонкой невидимой нити, что связывает единоутробных братьев. Но есть нечто другое, проверенное годами молчание. Мы не обязаны произносить вслух, чтобы понимать. Каждый из нас считывает другого с полувзгляда, с жеста, с тембра голоса.

Эрен тоже чувствует: во мне сейчас не только злость, но и что-то другое. То, что я сам до конца не могу назвать. Может страх. Может тяга к разрушению. А может… к ней. К той, о которой нельзя думать.

Он продолжает смотреть на меня с той самой ледяной отстранённостью, но я вижу — внутри него всё кипит. Он, как и дед, умеет прятать шторм за спокойной поверхностью.

— Я всё понял, Эрен, — тихо говорю. — Правда. Но от этого легче не становится. Что тебе от меня нужно, Эрен? — спрашиваю, выждав паузу.

— Хочу понять, ты собираешься жить или продолжишь играть с огнем, пока не обожжешь всё, что есть у тебя и у нас?

Вот он. Настоящий Эрен. Холодный, прямой и, черт подери, прав. Сразу не нахожусь с ответом. Опускаю глаза на свои руки, сдирая коду с большого пальца. Брат вздыхает.

— Дед отправляет тебя в столицу.

— Это ссылка? — спрашиваю, едва заметно приподнимая бровь.