Чтение онлайн

Костя стоял, упершись руками в закрытые двери, где на стеклах светились красноватым светом надписи «не писоться» и «не слон я». Тонкая струйка крови текла из ладони.

...Ни страха, ни удивления не почувствовала Ольга, когда что-то подхватило ее с асфальта платформы и подняло на крышу электрички. С того момента, когда она неожиданно для себя подчинилась наглым требованиям парней и справила в тамбуре малую нужду, все происходящее вокруг стало неважным. Это была какая-то очень плохая копия видеофильма, в которой из-за низкого качества некоторые эпизоды исчезают, другие становятся совершенно нереальными, и связующая логическая нить рвется. И подъем вверх происходил не с ней, а с героиней этого видеофильма.

Оля зажмурилась с надеждой, что сейчас очнется и окажется дома на диване перед мерцающим экраном телевизора. Но, приоткрыв веки, она увидела перед собой не знакомую домашнюю обстановку, а белесое в отраженном вагонном свете переплетение каких-то нитей, сквозь которое на нее в упор смотрели красносмородиновые глаза. Потом она увидела мохнатые лапки с кожаными пальчиками, из которых тянулись паутинки, все гуще ее опутывающие.

Оля поняла, что только благодаря этим многочисленным ниточкам она удерживается на крыше вагона. Мимо проносились гнущиеся под ветром ветки деревьев, наверху зловеще раскачивались и щелкали серые, дышащие электричеством провода, а рядом лежал полупрозрачный кокон, внутри которого Оля сумела разглядеть неподвижное тельце котенка.

Медовый Ткач наконец-то закончил плести узор вокруг большой добычи. Теперь можно было и насладиться медом. Проведя пальчиками по высунувшимся ушкам, он раздвинул паутину в центре узора и просунул в образовавшееся отверстие юркий язычок.

В кино или во сне можно быть кем угодно. Можно бегать по воде и парить над землей, можно сражаться с фантастическими чудищами и побеждать своих самых давних врагов. Во сне чувство страха притупляется, ведь самое страшное остается там, в реальной жизни. А здесь какое-то непонятно-смешное существо как бы угрожает. Когда глаза существа приблизились вплотную к дыре в коконе и перед лицом Ольги зазмеился язычок, она, недолго думая, ловко прищемила его кончик большим и указательным пальцами и резко крутанула.

Неожиданный импульс боли пронзил Медового Ткача, и он отпрянул, испытав почти то же чувство, которое служило медом всем представителям его племени. Медом для Ткачей был страх. Они никогда не питались плотью пойманной добычи. За грудиной, перед упорным трехкамерным сердцем у каждого из представителей этого древнего вида располагался плоский железистый орган. И когда добыча трепетала и дрожала от беспомощности, орган набухал и увеличивался, чутко улавливая страх, излучаемый жертвой в процессе агонии и перед смертью. Под действием плененной эмоции в загрудинной железе начинали вырабатываться питательные вещества, поддерживающие жизнь в телах Ткачей.

Но Медовый Ткач с голицынской пустоши совершил роковую ошибку: он попытался справиться старым способом с новым для него объектом. Теперь Ткач был на грани испуга. Древний инстинкт подсказал ему, что ни в коем случае нельзя поддаваться этому чувству, потому что самому можно стать жертвой.

Он поднял свой полуметровый хвост, еще выше высунул ушки, из последних сил исторг из гортани отпугивающий крик и хлестанул странную добычу, стремясь смести источник ошибки со своей территории. Но новый импульс боли, доселе не знакомый ни ему, ни его предкам, пронзил Медового Ткача. И волны липкого страха захлестнули древнее существо. Уже свисая с крыши мчащейся электрички на тонких и прочных нитях, Ткач почувствовал, как железа у него за грудиной съеживается и начинает необычно часто пульсировать...

— Что-то ты, Слон, бледный какой-то. — Юрец протянул подсевшему Косте пачку сигарет. — И ладонь, смотрю, раскровил. Опять, что ли, с Зямой поцапался?

Костя взял трясущимися руками сигарету и прикурил от зажигалки Пона.

— Где он там застрял? — Юрец пнул Костю в бок. — Успели бы до Звенигорода пару партеек сыгрануть.

Костя снова ничего не ответил, лишь неопределенно махнул рукой куда-то в сторону и, не мигая, уставился в пол прямо перед собой.

— Пон-то наш весь испереживался, что кралю рано отпустили. Я ему толкую, что в общаге нас лучшие во всем Поречье телки дожидаются, а он на бледную дохлятину позарился. — Юрец манерно скривился.

— А чего ж ты сам эту «дохлятину» в шейку поцеловал? — съехидничал Пон.

— Дурко ты. Не поцеловал, а укусил я ее. Кстати, кожа у нее горькая. Так что кувыркаться с ней я лично тебе не рекомендовал бы. Не отплевался бы потом.

— Я ж не сосаться с этой горькой собирался. — Пон швырнул окурок и раздавил его кроссовкой. Потом встал и выставил голову в открытое окно.

Поезд, замедляя ход, приближался к платформе «Скоротово». Когда открылись двери, Пон краем глаза заметил, что через несколько вагонов впереди по ходу поезда кто-то вышел наружу, быстрым шагом прошел до следующих дверей и обратно впрыгнул в поезд. Еще на безлюдную платформу выскочил мужик с велосипедом, а за ним — влюбленная парочка. Мужик сел в седло, и велосипед сразу же заметался по асфальту — ужасющая восьмерка на заднем колесе препятствовала нормальному движению. Но кое-как мужику удалось выровнять машину, он прямо-таки «продындыкал» вниз по короткой лестнице и исчез среди кустов. Парень с девушкой остались на платформе и слились в затяжном поцелуе.

Глядя на них, Пон хмыкнул. Ему захотелось крикнуть в ночной воздух что-нибудь обидное. Но на ум ничего не приходило, и тогда он решил поточнее плюнуть в эту парочку. Электричка начала разгоняться. Пон высунулся подальше и собрал во рту дельную порцию слюны, но в последний момент по его толстым щекам чиркнуло что-то бархатистое.

...Странный видеофильм продолжался. Красно-смородиновые глаза то приближались к Олиному лицу, то отдалялись; в широкой дыре белесого кокона, прямо перед ней, все еще судорожно плясал хлыстик язычка, мерно цвиркали провода над головой.

Во сне можно превращаться во что угодно и не беспокоиться о последствиях, а просто наслаждаться этими превращениями. И Оля увидела, как бежит сквозь густые цветастые заросли. Пересекающиеся ветки раскрашены всеми цветами радуги. Вокруг какой-то карнавал меняющихся цветных штрихов и полосок. Голубая листва чуть шевелится на фоне красных тонких стволиков, зеленые сгустки рассыпаются желтыми звездами трилистников, синие точки сливаются в бегущие спирали, раскрываются фиолетовые бутоны и открывают оранжевые высохшие плети разлапистых кустов. Спереди все мелькает в бешеном темпе цветного письма, а сзади ее настигают неумолимые убыстряющиеся удары. С каждым ударом она чувствует приступ мгновенной чесотки. Чаще и чаще. И вот уже чешется вся спина от лопаток до крестца. Зуд плотным пледом присосался к ней. Оля на ходу поводит плечами — что-то мешает между лопатками. И кадр меняется: она видит себя со стороны.

Большая полукруглая пустошь, на которой кто-то замешал все вообразимые краски. Это буйство разноцветья образует огромный, медленно вращающийся водоворот, окруженный двойной рамкой серебристой ленты. Оля словно вращает окуляр подзорной трубы, и перспектива меняется, предметы приближаются. Теперь уже можно рассмотреть отдельные ветки на многочисленных зарослях кустов в центре конуса цветовой воронки. Сквозь них продирается девушка. В ушах у нее болтаются золотистые серьги, похожие на рыболовные блесны, а на ногах симпатичненькие ярко-синие сандалики. Оля осознает, что эта девушка она сама и есть. Так интересно следить за собой со стороны! Фигурка все ближе и ближе, и уже можно разглядеть, что на спине у девушки шерсть.