ЛЮБЛЮ
Шрифт:
котором жила мама. Вначале всё складывалось хорошо. Вместе с
Илюшкой Игнатьевым удили рыбу, ходили за грибами, пасли колхоз-
ное стадо, помогая Дмитрию Варламовичу, Илюшкиному отцу. В их
распоряжении были кнуты с хлопушками, высокие сапоги. Собаки их
слушались, и было весело. Как только быть пастухами надоедало,
шли купаться на пруд. Тогда на берегу пруда росло огромное, по их
детским меркам, дерево, к массивной ветке которого была привязана
тарзанка. Держась за неё руками, раскачиваясь над водной гладью,
можно было отпуститься и лететь, как птица и тут же, погружаясь в
воду, из птицы превращаясь в рыбу, плыть. Накупавшись всласть и
позагорав на солнце, они шли дёргать редиску на колхозное поле или
лазили по чужим садам. Хотя свои сады были ничем не хуже. Солнцу
и веселью казалось, не будет конца, но конец всему этому празднику
лета пришёл очень быстро. Беды, одна за другой, стали наваливаться
на Степана.
А начались они хмурым утром, когда сквозь сон услышал пере-
полох, встал с кровати и никого дома не обнаружил. Он покричал, не
ответили. Накинув телогрейку и надев на босые ноги сапоги, вышел в
сад, общий с Игнатьевыми. Стоял густой туман, было много народа.
Люди стояли неподвижно и молча смотрели в одну сторону. На него
никто не обращал внимания. Находясь в полудрёме, Степан протис-
нулся между ними и увидел впереди, на расстоянии пяти шагов, муж-
чину. Как-то очень криво он стоял под деревом. Так криво, что даже
было непонятно, почему не падает, находясь в таком положении.
К нему, как Степан понял, и боялись подходить. Что-то пугающее ис-
ходило от него, от непонятной позы, от неподвижности в которой он
прибывал. Степан тоже остановился и стал смотреть на криво стояще-
го под деревом мужчину, ближе не подходя. Появилась Илюшкина
тётка, сестра отца, за которой, как впоследствии стало ясно, послали.
– 346 –
Она подошла к этому криво стоящему близко и, заглянув ему в лицо,
вскинув руками, только и смогла сказать: «Да, это же наш Митька».
После чего, отвернувшись, закрывая лицо рукой, как-то тихо и жалко
заплакала.
В тот же день в пруд были спущены нечистоты со скотного дво-
ра и отравлена в нём вода. Ни коров пасти, из-за трагической смерти
Дмитрия Варламовича, повесившегося на проволоке, ни в пруду ку-
паться теперь было нельзя. Да, и погода испортилась. Всю неделю
шли проливные дожди, солнце не показывалось.
В один из этих дождливых дней, кто-то, он уже не помнил кто,
принёс из леса малину. Степан съел целую кружку и отравился. Одни
говорили, вместе с ягодой проглотил червяка, другие, что малина и
сама по себе сильная ягода и её нельзя есть много. Тем более ребёнку.
Все эти споры Степану облегчения не приносили, ему было настолько
плохо, что он мысленно несколько раз прощался с жизнью. Ни есть,
ни пить не мог. Рвало зеленью. И всему этому ужасу не видно было
конца. Спас отец, который приехал и увёз из страшной деревни в го-
род, где очень скоро он выздоровел и встал на ноги.
С тех давних пор полог не использовался. Лежал в сундуке и
сохранился отлично, будто сшит был не пятнадцать лет назад, а
только вчера.
Оставаясь в постели, через марлю полога, как сквозь дымку,
Степан наблюдал за матушкой, сидевшей у окна с раскрытыми што-
рами. В комнате шторы были раскрыты только у одного окна, осталь-
ные оставались закрытыми, чтобы Степан спокойно мог спать, не по-
тревоженный дневным светом. Очень тихо, из невидимого приёмника,
о существовании которого Степан и не подозревал, звучала известная
мелодия, какой-то горе-музыкант исполнял на рояле полонез Огин-
ского. За окнами набирало силу солнце, утро обещало в течение всего
дня прекрасную погоду.
Степану приятно было лежать под пологом и сквозь дымку мар-
ли смотреть на синие занавески, закрывавшие дорогу свету. На свет
входящий в комнату, через одно окно, отчего и матушка, и вся комна-
та выглядели как-то непривычно, по-особенному торжественно и в то
же время таинственно. И эта мелодия, с детских лет знакомая, в таком
нелепом, бездушном исполнении.
– 347 –
«Я бы так не сыграл», – с иронией мастера заметил про се-
бя Степан.
Он смотрел на матушку через полог и думал о том, что она у не-
го всё ещё молодая и красивая. Удивлялся тому, что мог жить и этого
не замечать.
Как-то ночью, в августе, выйдя на балкон, он увидел падающую
звезду и даже бровью не повёл, не загадал желания. Потому что не
знал, чего пожелать. Теперь бы знал. Он загадал бы одно-
единственное желание, чтобы эта женщина, сидящая на стуле, жила
как можно дольше. Дольше его, дурака. Хотя ей самой, быть может,
этого и не захотелось бы.
«Ещё бы, какое горе – пережить родного сына...», – сказал про
себя Степан и вдруг, вздрогнув, задумался.
Только теперь он по-настоящему понял, какое горе мог принес-
ти ей своим самовольным уходом из жизни.