Чтение онлайн

«Как можно разговаривать и шутить в таком месте?» — изумилась Амира. Когда она была еще совсем малышкой, то пыталась представить себе тюремную обстановку, но истина о том, что творилось там на самом деле, не могла бы привидеться ей в самом страшном ночном кошмаре.

Холод, темнота и нестерпимая вонь от человеческих испражнений, пота, крови, рвоты и мочи. Запах немого безмерного отчаяния. Запах неумолимой смерти.

Амира регулярно посещала тюрьму с тех пор, как арестовали ее лучшую подругу Лайлу — дочь близкого приятеля ее отца. Переодетая служанкой, Амира носила арестантке еду и служила почтальоном в переписке Лайлы и Малика. Но ее сегодняшний визит в тюрьму был самым тяжелым испытанием, ведь от его исхода зависела жизнь не родившегося еще ребенка Малика и скорее всего ее собственная жизнь.

В женском отделении тюрьмы было тихо. Эту тишину нарушали гулкие шаги охранника и шелест одежд идущих за ним двух женщин. Из-за стены, сложенной из бурого песчаника, донесся пронзительный крик. Амира вздрогнула и до боли закусила губу, чтобы не закричать самой. Самым большим ее желанием было бежать, бежать без оглядки и никогда не возвращаться в это страшное место. Но нет, она дала обещание и выполнит его, несмотря ни на что.

— Видишь, какую обузу повесила мне на шею пустельга-сестрица, — жаловалась между тем Ум-Салих охраннику. — Девчонка хочет стать повитухой, но ежится от страха, как только услышит, как женщина кричит от родовых схваток. Хороша помощница, нечего сказать!

— Знаешь, мать, мне эти крики тоже не кажутся музыкой, — испытывая неловкость, пробормотал стражник. Остановившись перед массивной кованой дверью, он вставил ключ в заржавевший замок, отпер его и, открыв камеру, отступил в сторону, давая повитухе пройти.

Лайла полулежала на охапке соломы. Ее просторное платье было забрызгано кровью и пропитано отошедшими водами. В первый момент Амира не узнала подругу. В свои девятнадцать лет она выглядела сейчас на все сорок. Глаза Лайлы остекленели от боли. Хрипло и жадно дыша, несчастная хватала ртом спертый тюремный воздух.

Ум-Салих поставила на пол корзинку и закатала рукава. Кликнув охранника, повитуха потребовала принести кипятка.

— Мне нужен кипяток, а не просто горячая вода, понял? Да пошевеливайся, ребенок не может ждать, пока ты тут топчешься.

Как только стихли торопливые шаги охранника, Амира откинула с лица чадру и приложила палец к губам.

— Не произноси моего имени, Лайла, — прошептала она. — Сейчас я племянница Ум-Салих.

— Ты пришла, — хрипло произнесла Лайла. В ее глазах появился слабый проблеск надежды. — Сохрани мое дитя! Прошу тебя, умоляю, не отдавай его в чужие руки. Обещай мне, что сделаешь его счастливым! Ты должна это сделать!

— Клянусь тебе, я сделаю все, о чем ты просишь. — Амира нежно погладила влажный лоб кузины. — Все предусмотрено, Малик позаботился обо всем. Но не упоминай его имени, ради Бога, не произноси слова «Малик».

Между тем повитуха заканчивала последние приготовления. Первым делом она достала из корзинки чистую льняную скатерть и расстелила ее на полу. Затем Ум-Салих стала сноровисто раскладывать на куске ткани свои нехитрые акушерские приспособления — тюбик с антисептической мазью, вазелин, пакетики с сухими травами, хирургическую иглу с нитками и ножницы из нержавеющей стали.

В маленький стаканчик Ум-Салих высыпала содержимое одного из пакетиков и туда же налила чистой воды из большой бутыли, извлеченной из корзинки.

— Вот, — сказала повитуха, передавая стакан Амире, — давай ей понемногу пить, только не все сразу, а то ее вырвет.

Предупреждение не подействовало. Лайла жадно осушила стакан до дна, надеясь, что микстура избавит ее от нестерпимых страданий.

Спустя мгновение страшная судорога заставила роженицу выгнуться дугой. Раздался страшный утробный крик, от которого у Амиры встали дыбом волосы. В этом нечеловеческом крике было все — боль, надежда на облегчение и несказанная мука. Амира вложила руку кузины в свою.

— Сожми мне пальцы, Лайла, передай мне свою боль. Взяв свободной рукой влажную салфетку, Амира смочила потрескавшиеся губы своей сестры и подруги.

Это были вторые роды, происходившие на глазах Амиры. Она уже видела, как рожала сына их служанка — суданка Бахия. Но те роды были похожи на веселое представление, хотя Бахия и покрикивала изредка от боли.

Страдания Лайлы были ужасны и мрачны, в них не было ни капли радости, связанной с чудом рождения, да и что радостного может случиться в таком дьявольском месте, как аль-Масагин?

— Дай же ей что-нибудь, Ум-Салих, — попросила повитуху Амира. — Неужели ты не можешь облегчить ее страдания?

Повитуха обернулась к двери. Охранник, принеся кипяток, тут же удалился. Как и все мужчины, он считал нечистыми всё эти женские дела — деторождение, менструации и все подобное.

— Да, у меня есть кое-какие средства. Но если их дать, то женщина начнет болтать лишнее.

Некоторые роженицы выкрикивают разные имена. Некоторые громко зовут мужей: одни просят у них помощи, другие — и их большинство — проклинают за причиненные муки. Одно неизменно: женщины кричат громко, так громко, что их слышно на краю света.

Лайла снова выгнулась так, словно ее поразил столбняк. Она сжала руку Амиры, ногти роженицы впились в мягкую ладонь ее подруги.

— Господи, смилуйся надо мной! — дико закричала Лайла.

— Тише, тише, родная, все успокоится, все пройдет, — тихо, нараспев заговорила Амира. Так поступала ее мать, когда они с Маликом болели уже в далеком детстве. Но глаза Амиры с мольбой смотрели на Ум-Салих: «Сделай что-нибудь, ну сделай же хоть что-нибудь!»

— Травы немного помогут. Но роды продлятся столько, сколько положено от Бога.

Схватки усилились, и Лайла будто обмякла. Кожа ее приобрела оттенок слоновой кости.

— Она умрет, Ум-Салих?

— Не сегодня, дитя мое, не сегодня.

Да, не сегодня, подумала Амира. Это случится завтра. Лайла умрет завтра — ее забьют камнями на маленькой грязной площади у стен тюрьмы. С миром живых Лайлу пока связывала тоненькая ниточка — крохотное существо, которое она выносила под сердцем. Лайле суждено умереть, как только младенец покинет ее чрево. Но за что убивать бедную женщину? За что? За то, что она полюбила Малика? За то, что не любила жестокого морщинистого старика, который против желания Лайлы стал ее мужем? И за это бедняжку ждет смерть?