Чтение онлайн

Хотя бы не смеялись.

Может, и не заметили ничего.

Или заметили, но промолчали. Что, в общем-то, одно и то же.

***

Дома её встретили тишина и одиночество.

Мама вышла по делам — в магазин или искать работу, — а значит, не нужно будет прятать от неё волосы и прикидываться, что всё в порядке.

Лера швырнула сумку в угол прихожей, сорвала с себя куртку, бросилась в ванную.

От спокойствия и хладнокровия не осталось и следа. Она задыхалась, и её трясло. Руки ходили ходуном, и она вцепилась в край раковины, чтобы хоть как-то удержать себя на месте.

Она всё ещё чувствовала что-то инородное в её волосах, вместе со слюнями этой Лапиной. Словно какое-то насекомое. Мерзкое, холодное, склизкое. Она снова потянулась туда пальцами и попыталась выдернуть застывшие кусочки жвачки силой, но, естественно, это не помогло. Волосы слиплись, спутались, и чем больше она тянула, тем хуже становилось.

Вздохнула, наткнулась глазами на висящие на крючке ножницы. Схватила их, попыталась подлезть к осквернённой пряди, отчаянно закрутилась перед зеркалом.

Прицелилась.

Попыталась унять дрожь в руке.

Решилась.

Отрезала.

Прядь упала в раковину, и Лера смотрела на неё — и почувствовала, как что-то внутри неё тоже что-то отрезалось.

Было очень жалко. В себе она почти ничего не любила, но волосы были исключением. Зимой они обычно блекли и теряли жизненную силу, но летом блестели воронёным крылом, на них заглядывались и мальчики и девочки.

Она сходила до прихожей, выдрала просроченный ещё с лета лист календаря, скрыла в него волосы и выбросила в мусорку. Маме этого видеть не нужно. Будут вопросы, на которые не хочется отвечать. Будут причитания, будет «я же говорила», будет «а я предупреждала», и от этого станет только хуже.

Вернулась в ванную.

Уставилась в разбитое зеркало.

Пять, десять или пятнадцать минут отчаянной работы расчёской показали, что причёска её лучше не стало. Место, где была прядь, теперь зияло — не дыра, нет, но заметное поредение, которое она пыталась прикрыть соседними волосами, и они не слушались, топорщились, лезли не туда. Пришлось собрать всё в хвост, показать эти оттопыренные уши. И так она и будет ходить какое-то время.

За что ей это?

Деревенским был нужен хотя бы формальный повод. Грубо разговаривала, миловалась с занятым парнем, рассказала секрет, украла. А тут-то чего надо было? Что Лера сделала не так, чтобы заслужить такое? Вошла, села, ответила на вопросы. Не нагрубила, не задрала нос, не полезла на чужую территорию, никого не трогала. Просто существовала. И этого оказалось достаточно.

И что, если это повторится завтра? Если завтра будет не жвачка, а что-то похуже? Понятно же, как это работает.

Видимо придётся подраться. Не то, чтобы она была в этом хороша и не боялась, но те, кто не дают отпор — мучаются вечно.

Лера опустила расчёску и посмотрела на себя в зеркало. Трещина делила её лицо надвое — левая половина была чуть выше правой, и казалось, что у неё два лица, два выражения: одно — испуганное, другое — злое. Она выбрала злое. Стиснула зубы, сощурила глаза. Так лучше. Так — можно.

Снова это ощущение.

Будто кто-то буравит её затылок взглядом и хочет от неё чего-то.

Лера машинально подняла глаза, выискивая в зеркале пространство за своей спиной, и вдруг встретилась взглядом… с чем-то.

Она ничего не увидела, но как будто бы в пустоте воздуха вдруг оказалось то, за что можно зацепиться.

Сердце кольнуло.

Она резко обернулась, но там уже никого не было.

Глава 2

В той, прошлой жизни, когда проблемы настигали её в Знаменке — она обычно уходила гулять одна. У неё были свои места. Стоянка заброшенных речных кораблей, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Холм у старого кладбища, где всегда дул свежий ветерок, и было уютно, если не смотреть на могилы. И конечно же — пролесок с самодельной качелью, с которой открывался вид на изгиб реки. Там можно было раскачаться до скрипа в ушах и представить, что взлетаешь над всем этим: над деревенской грязью, над вечными сплетнями, над бесконечной серой тоской по манящему и незнакомому миру.

Тут, в Москве, наверное, тоже можно найти такое место. Но пока что гулять по враждебным дворам не хотелось до дрожи в коленях. Наткнёшься ещё на эту бешеную Лапину и её свору или кого похуже.

Мама реагировала на проблемы иначе. В минуты отчаяния или тревоги не замирала и не пыталась сбежать, а наоборот, взрывалась деятельностью. Предпочитала затевать уборку. Могла часами тереть сковородки, пока та не начинали блестеть, как новенькие. Или перебирала вещи в шифоньере, в поисках никогда не виданной моли и её личинок.

Вот и Лере нужно занять себя чем-то полезным. Забить голову монотонной работой, чтобы та перестала жевать вязкую жвачку унижения и смогла её проглотить. Продолжить распаковывать вещи, например. Одежда и бытовая утварь заняли свои места на полках ещё в первый день, а вот определить место для остального хлама только предстояло. В прихожей всё ещё сиротливо громоздились три картонные коробки, перетянутые бельевой верёвкой.

Лера опустилась на колени перед первой. Внутри, переложенные старыми газетами лежали семейные фотографии. Архив на несколько поколений и несколько семей, бережливо хранимый мамой.

Сверху была фотография, где ей пять лет. Она в белом платье с оборками, с бантом, сползшим набок, и держит в руках огромный цветок, перекрывающий пол-лица. Глупая фотка, но почему-то вызывает улыбку. Может потому, что её фотографировал отец. Он не был мастером ни фотоаппарата, ни момента, и всегда смешно кривился и прицеливался, когда фотографировал. Она не помнила, то день, но могла мысленно дорисовать, как это было.

Следующим был снимок, где отец — молодой, с ещё густыми волосами без седины, с ямочкой на подбородке — держит её за руку на школьной линейке. Первый класс, и самый первый раз, когда она пошла в школу. Палец скользнул по глянцевой поверхности снимка. Лицо отца было счастливым и каким-то нездешним, будто он уже тогда смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в будущее, которое для него так и не наступило.

Снова накатила тяжесть.

Она открыла скрипучую дверь шкафа, спешно составила туда коробки одну на другую. Закрыла дверцу, села рядом и навалилась на него спиной.

Входная дверь хлопнула так, что задрожала стенка в коридоре. Послышались голоса, смех, какая-то возня. Лера вздрогнула, выныривая из липкой паутины воспоминаний.

— Мам? — позвала она, но ей никто не ответил.

В коридоре они столкнулись. Мама была неузнаваема. Не та загнанная переездом и проблемами, уставшая женщина с кругами под глазами, которая вчера намывала полы, а какая-то другая — весёлая, нелепая, с неестественным румянцем на щеках и слишком громким и резким голосом.