Не покидай
Шрифт:
– Отговорки, опять у вас отговорки!
– почти вспылила Альбина.
– Ничего знать не желаю! Аполлон этот златокудрый наградил вас чем-то, а вы даже поделиться не хотите?
– Нет, отчего же, я бы рискнул… А ноты? Ноты же мои - в карете, которую увели разбойники!
Но, похоже, отвертеться под этим предлогом не удавалось: один из музыкантов уже нес ему увесистую кипу нотных папок, а другой - пюпитр, третий - скрипку.
– Ага, благодарю… Моцарт? Обожаю!
– бормотал Пенапью.
– О, Вивальди… Ноты, я понимаю. Но не те. Я смотрю, они у вас на пяти линеечках - да? А у нас в Пенагонии - в клеточку! У нас гораздо труднее! То есть, для меня-то легче: привычка… А вот эти господа музыканты - они бы у нас сразу запутались!
На галерее большое было оживление, музыканты изнемогали от хохота! И уже не получалось у них веселиться "под сурдинку"! Тем более, что среди них возник, откуда ни возьмись, новый персонаж: прелестный четырехлетний ребенок, девочка! Просунув личико меж столбиков балюстрады, она заявила во всеуслышанье, насмешливо, без сюсюканья, очень авторитетно:
– Музыка в клеточку не бывает!
Общий, как говорится, шокинг! Но меньше всех был подавлен сам Пенапью: маленькая его разоблачительница восхитила принца!
– Это чье ж такое создание? А ну-ка иди ко мне… мы все обсудим с тобой - что бывает, чего не бывает… Господа, какая смелая девочка! Смотрите: идет!
Пока он общался на лестнице с ребенком, Оттилия тихо и желчно заметила:
– Вам не кажется, что он нашел себе ровню? По уму, по развитию?
Королева Флора воспротивилась:
– Мне - нет, не кажется. Он забавный, да… Но я сразу приняла его в свое сердце. Вот приняла - и все!
– А вот я еще не раскусила этот фрукт, - произнесла Альбина. И добавила так, что никто этого не услышал:
– Может, выплюну, а может, и слопаю целиком… посмотрим.
Король не участвовал в обсуждении, он высматривал что-то за окнами, он подзывал к себе дворецкого, чтобы какие-то инструкции ему дать…
А принц Пенапью уже вел малютку к столу за ручку:
– Друзья мои, прошу знакомиться: нас зовут Никой, нам четыре года… И, знаете ли, где мы прятались до сих пор? В футляре от контрабаса!
– С каких это пор, - не по-доброму поинтересовалась Оттилия, - служащие приводят с собой детей?
24.
– Думаете, я не вижу, что она вот-вот рассыплется… что это труха? Вижу. Но напоить-то ее мне нетрудно… А вдруг?
– так говорила Марселла, глядя на высокий стакан, в который она, почти не дыша, опустила нечто мнимое: серую тень того, что было цветком когда-то.
– Но вы верите хотя бы, что это она, та самая роза?
Патрик улыбнулся невесело; Марселла не поняла, что это было - согласие? отрицание? усмешка над ее наивностью?
– Ладно, пускай я дурочка… Выбросить всегда успею. Но если уж она нашлась… вы же поэт, вы должны сильнее меня надеяться! Ну, или хотя бы… поиграть со мной в это!
Вздрагивающей ладонью он погладил ее по голове - он часто так делал.
– Мне иногда кажется, что я для вас - вроде котенка… Нет-нет, я не обижаюсь… можете руку не отдергивать… Кукол-то спрятать надо!
– спохватилась она.
– Да так, чтобы не дрожать, когда я врать буду: сделано, мол, как велели, Ваше Величество, - все, мол, сгорели подчистую…
Она принялась складывать их. И все поглядывала на стакан с серой тенью цветка.
– Я уже наполовину выучила:
"Эта Роза моя - откровенности Муза!
Лишь втяни в себя тонкий ее аромат, -
Цепи лжи упадут с тебя ржавой обузой,
Вдохновением правды ты будешь объят…"
Патрик вынул какой-то кожаный мешок, вытряхнул из него на кровать вороха рукописей, предлагая тару.
– А бумаги куда? Их, по-вашему, прятать не надо? Еще как надо!… Нет-нет, я другое придумаю. Кукол надо бы по-хитрому: и надежно, и чтоб все-таки недалеко… Зачем? Чтоб иногда я могла приходить сюда - когда вас нет, конечно, когда не помешаю… - ну и провести с ними полчасика…
Договаривая это, она совершенно сконфузилась. Патрик протянул ей ключ и показал: сейчас он уйдет, а она пусть закроется изнутри…
25.
Вообще-то для котильона двух пар недостаточно, - однако, танцевали: гость с королевой, Крадус с Оттилией. Пенапью ухитрялся и Нике, самой юной своей партнерше, посылать улыбки и подавать руку иногда, она крутилась тут же, под ногами… Альбина сидела в холодной уверенности, что все происходящее делается специально ей назло.
Как ни странно, и у абидонцев и у пенагонцев танец мог сочетаться с беседой, ее даже одобрял этикет. И принц Пенапью отвечал королеве на ее вопрос:
– О… Я еще не смею сказать, Ваше Величество, понравилось мне в Абидонии или нет. Где я был? Судите сами: в таверне, в полицейском участке и здесь… это ведь маловато?
Вмешалась Оттилия, у которой был острый слух:
– Вы очень неопытны, принц! Когда политику надо что-нибудь заявить, фактов не может быть "маловато"… Они - ну как бы вам объяснить?
– они делаются.
– Из чего, Ваша светлость?
– серьезно спросил Пенапью.
– Да из чего угодно… из слов, из воздуха…
– Тетя! Не развращайте младенцев!
– от стола подала реплику Альбина. Из речи, написанной Канцлером, она делала голубей и пускала их по залу.
– Да, свояченица, с малютками поаккуратней, - сказал Крадус и чуть не наступил на ребенка. Ника показывала пальчиком на окна и говорила:
– Собачки авкают.
– Что-что?
– наклонился к ней король.
– Собачки авкают. Там.