Чтение онлайн

— Понял, — сказал Сэт в третий раз за эти дни.

— И ещё. — Чджа сцепил руки за спиной. — Огонь.

Сэт вздрогнул, об огне он не говорил никому — об огне, что мелькнул в нём на вступительном, на Пути, где гореть нечему, об огне, что — он один это и знал — на показательных украдкой качнулся вбок, к трибунам, к чужим взглядам, будто тянулся к смотрящим. Об этом он не говорил даже Токею.

— Я не велю тебе его прятать и не велю показывать, — сказал Чджа медленно, и впервые за всё знакомство в голосе его прорезалась не холодность, а что-то вроде осторожности, какую испытывают перед глубокой водой. — Я о другом. Когда тебя загонят на испытаниях в угол, а тебя точно загонят, для того их и затевают, — в тебе захочет подняться то, чего ты сам не звал. Я видел это в тебе с первого дня, потому, может, и взял. Так вот. — Он глянул в упор. — Что бы в тебе ни поднималось — не пускай его наружу на людях. Не из страха. Из расчёта. То, чего не понимают, сперва боятся, а после спешат убрать, тихо и заранее, пока оно не выросло. Голову, которую нечем защитить, я тебе уже называл приманкой, — так вот огонь приманка во сто крат опаснее. Держи его при себе, пока не вырастешь настолько, чтобы за него не попытались тебя тихо убрать. Это всё. Свободен.

Сэт пошёл к двери, и у самого порога Чджа добавил, буднично, как о погоде, тем же тоном, каким в прошлый раз велел додумать про сундуки:

— И не води к воде проклятый Путь к старой крови, Миккон. Не потому, что нельзя. Потому что это видят не только Съенто-Пачины. — Чжа чуть помедлил. — У воды, бывает, стоят и те, кому до вас обоих куда больше дела, чем кажется.

Сэт замер на пороге. Он хотел спросить — кто? о ком? что Ледяной знает такого, чего не знает он сам? — но Чджа уже отвернулся к погасшему столу, и спина его ясно говорила, что разговор окончен.

В F7 о сквозных испытаниях говорили вполголоса, как говорят о неминуемой непогоде, которую не отменить, а только перетерпеть.

За общим столом, щербатым и древним, как всё в седьмом корпусе, собралась в тот вечер вся их компания. Токей крутил в пальцах дедову бусину, Судзу не отрывалась от планшета, Лук возил ложкой в остывшей каше, не ел, и даже всегдашний гомон F7 — корпуса тех, кто не вписался, и горд этим, как было выведено на стене у входа, — приутих.

— Я тут прикинул, — сказал Токей, и по тому, как он это сказал, было ясно, что прикинул он невесело. — Нам, помощникам, на сквозных хуже всех. На своём Пути я что? Я держу других. А на испытании я один, держать некого, а себя самого мне держать нечем — Помощь в себе не циркулирует, это любому первогодке известно. Меня по четырём чужим Путям выставят, и по пятому, по своему, тоже, считай, голым, потому что весь мой дар в том, чтобы кого-то рядом подпереть, а рядом никого не поставят. — Он усмехнулся, без обиды, привычно. — Идеальная поддержка, говорят про нас. Идеальная-то идеальная, а как одного — так и поддержать некого, и оттого вроде как и нет тебя вовсе.

— На Разуме ты вытянешь, — обронила Судзу, не поднимая глаз. — Расчёт у тебя для целителя приличный. На Помощи — само собой. На прочих трёх провалишься, но провалишься красиво, без позора, за тобой клана нет, спросу меньше. — Она перевернула планшет экраном вниз, что делала лишь когда говорила всерьёз. — Мне проще. На Разуме я обставлю весь курс, кланового и бесклановного без разбору, потому что считать меня учила нужда, а их — гордость, и нужда учит злее. На четырёх телесных Путях я ничего не покажу и не собираюсь, латать и толкать — не моя задача, моя задача — знать, кто, когда и зачем это делает. Пусть смеются. Я свои переменные знаю. А кто смеётся над тем, чего не считал, тот сам и есть непросчитанная дурость.

— Тебе хорошо, — тоскливо протянул Лук. — А я… я ж и по своей Боли еле-еле, пятый кю, почти как Сэт, только Сэт хоть драться выходит, а я и выйти боюсь. Меня на Силе пришибут, на Стремительности затопчут, на Разуме засмеют, на Помощи… — он совсем сник, — на Помощи я даже не знаю, что делают. Меня же выгонят, да? Уклонишься — теряешь кю, а у меня и так последний. Куда мне ниже-то.

— Не выгонят, — сказал вдруг Сэт, сам не ожидав от себя, что заговорит. — На сквозных не выгоняют за то, что слабый. Выгоняют за то, что не вышел. Чджа объяснял. — Он помолчал, подбирая слова, потому что говорить вслух, да ещё чтобы утешить, он умел плохо. — Слабого, который прячется, презирают, а слабого, который вышел, зная, что проиграет, и всё равно вышел, — такого не трогают. Я сам всю жизнь прятался, Лук, я это лучше тебя умею. И вот что скажу, спрятаться один раз легко, а потом всю жизнь прячешься, и тебя всё равно находят и бьют, потому что прячущегося бить безопаснее всего. А выйдешь раз — и в следующий уже не так страшно. Выйди. Проиграй стоя. Это, оказывается, тоже можно.

В F7 стало тихо по-другому — не от тревоги, а от того, что бывает, когда кто-то скажет вслух нужное. Лук поднял на Сэта глаза, веснушчатые, полные собачьей какой-то благодарности, и ничего не сказал, только кивнул и, кажется, впервые за вечер донёс ложку до рта.

Токей глянул на Сэта поверх стола долгим взглядом и хмыкнул:

— Глядите-ка. Приютский-то у нас речи говорить выучился. Месяц назад от тебя двух слов было не добиться, а теперь целителя поучаешь да Лука с того света вытаскиваешь. — В голосе его не было насмешки, была всё та же тихая, чистая радость за другого, что Сэт впервые разглядел у него после Чджа. — Это она тебя, что ли, разговорила? Наоке-то?

— Чджа, — сказал Сэт и, подумав, честно прибавил: — И она. Да и вы.

В ночь перед сквозными испытаниями Сэт не спал — не от страха, спать ему мешало не это.

Он лежал на узкой койке F7, слушал, как ровно дышит Токей, как капает где-то в коридоре старая труба, как далеко внизу ворочается Эвала, и думал обо всём разом. О Лиссе и её капкане, о Джеймсе, который копит и ждёт, о четырёх чужих Путях, на которых его выставят дураком, и о пятом, своём, где Чджа велел показать всё один раз, так, чтобы запомнили. И о словах Ледяного — про то, что у воды стоят и другие, и про то, что в нём поднимется то, чего он не звал.

Он поднял руку в темноте и посмотрел на ладонь — тем чутьём, что включалось само. И увидел, как всегда, тонкое течение под кожей, силу, бегущую по Ундам, по каналам меридианов, он видел это сколько себя помнил и сколько помнил — считал двумя своими уродствами вместе с огнём. Но сегодня, в темноте, перед испытаниями, ему впервые пришло в голову не то, что он урод, а другое, тихое, от чего сделалось не по себе, а что, если это не уродство? Что, если Лисса права, и Чджа прав, и Судзу со своим цепким холодным любопытством права, — и то, чем он видит, и то, что в нём поднимается без зова, и есть его настоящее, единственное своё, выросшее в нём за тысячу бессонных ночей не зря?

Он не нашёл ответа. Он вообще редко находил ответы по ночам — ночь была для вопросов. Но впервые за восемнадцать лет вопрос этот не пугал его, а звал куда-то вперёд, в серый рассвет, на чужое поле, где завтра его выставят слабым, и где он, может быть, окажется не последним.

За стеной перестала капать труба, и в наступившей тишине Сэт услышал собственное сердце, ровное и спокойное, как метроном Лиссы, и под этот ровный счёт наконец уснул — впервые на своей памяти не прячась от завтрашнего дня, но и не торопя его.