Чтение онлайн

В то утро бой шёл иначе, чем в первые дни. Лисса вышла злая — не на него, на себя, на ту привычку ронять плечо, которую он в ней вскрыл и которую она третьи сутки силилась изжить, но не могла. Она пошла на него без разминки, сразу в полную скорость, какую позволяли дряхлые системы, и серый круг под её шагами смазался в одно росчерк-движение. Сэт не видел руки — рука приходила оттуда, где её ещё не было. Он не пытался её видеть. Он смотрел чутьём под глазами, тем местом, что включалось само, на течение направленной силы в её Ундах, на то как сила сбегалась к ногам перед рывком, как на самом конце разгона у неё всякий раз дёргалось вверх правое плечо — новая привычка, наросшая взамен старой, которую она давила. Он шагнул не от неё, а в этот дёрг, в зазор, оставленный новой её поправкой, и раскрытая ладонь его легла Лиссе под локоть прежде, чем удар дошёл до цели.

— Раз, — сказал он тихо.

Она отлетела, выправилась, и в гладком лице её мелькнула та злая радость, какую он уже научился в ней узнавать. Без лишних слов она пошла снова, и снова он ждал её, теперь в другом месте, потому что она сменила заход, и он это видел, видел, как сила перетекла к левой ноге. И вторая его ладонь легла ей под ребро.

— Два, — выдохнул Сэт, сам не веря, и тут же отступил, потому что Лисса замерла посреди круга, тяжело дыша.

— Покажи, — потребовала она хрипло. — Оба раза. Где ты увидел. Медленно. — И когда он показал, как умел, спотыкаясь, где у неё новая привычка выработалась взамен старой, она слушала, не перебивая, с тем же напряжённым вниманием, с каким в детстве слушала родовых наставников.

— Тебя ведь правда не этому учили, — сказал он, когда она наконец села. — Тебя учили быть быстрее, а ты просишь учить тебя быть… — он запнулся, подбирая, — заметнее для себя самой. Видеть свои дыры. Зачем тебе? Ты и так лучшая на курсе.

Лисса не сразу ответила. Она села на край серого круга, а сидеть вот так, запросто, на полу, наследнице Наоке полагалось не больше, чем плясать на столе, и обхватила колени, и в сером свете лицо у неё опять сделалось молодым и незащищённым.

— Лучшая, — повторила она, и в голосе её не было гордости, была усталость. — Знаешь, что значит быть лучшей в клане Наоке, Миккон? Это значит, что тебя с трёх лет лепят в победительницу турниров. Не ради тебя — ради славы дома. У тебя расписан каждый бой на годы вперёд, каждый соперник одобрен, каждая победа нужна клану для очков перед другими кланами. Меня не учили драться, меня учили выигрывать назначенное. — Она усмехнулась криво, совсем не как клановая наследница. — А ты однажды вышел на песок, которого тебе не назначали, и не победил, и не сломался, и на миг прочёл меня всю, а я вдруг поняла, что за пятнадцать лет ни разу не дралась с тем, кого мне не подобрали заранее. С тем, кто мог бы меня удивить. — Она подняла на него глаза. — Ты единственный во всей Академии, кого мне не подбирали. И единственный, кого я не могу просчитать наперёд. Вот зачем.

Сэт молчал, потому что сказать ему было нечего, а врать он не умел — это в нём, как выяснялось, замечали все, и Судзу, и теперь Лисса. Он только смотрел на неё, на то, как первый розовый свет ложится ей на скулу, и думал о том, что они с ней, такие разные. Она из замка в долине, где гоняют с трёх лет, он из приюта, где гоняли иначе, оказались в одном и том же капкане с разных сторон, ведь её всю жизнь лепили в исключительную, его всю жизнь учили быть незаметным, и оба они только теперь, на этом сером круге у воды, понемногу разрешали себе быть собой.

На седьмое утро, когда они уже расходились и Лисса свернула к клановому крылу, в переходе у нижнего зала её ждали. Сэт не видел этого, он уходил вниз, к F7, но услышал назавтра от неё самой, и услышал по тому, как ровно, слишком ровно она об этом сказала, что дело худо.

Её встретил не наставник и не родич — её встретил Кант Съенто-Пачин, тот самый, что дрался грязно и на публику, шавка при Джеймсе, и встретил не один, а будто бы случайно, будто бы просто шёл мимо в неурочный час. И сказал, улыбаясь, ровно столько, сколько нужно, чтобы Лисса поняла, что их видели. Видели не раз. Видели, как наследница Наоке тайком, без свидетелей, до рассвета сходится с приютским с Пути Боли — с проклятого Пути, которого в народе боятся, — и сходится не на людях, не на одобренном клановом бое, а украдкой, у воды, как сходятся не для драки.

— Он ничего прямо не сказал, — пересказывала Лисса, и голос у неё был стянут в такую тонкую, звенящую нитку, что Сэт впервые испугался по-настоящему — не за себя, за неё. — Он спросил, хорошо ли спится по утрам. Спросил, не сыро ли у воды в такой час. Передал привет целителю — «тому, без которого ты теперь, говорят, обходишься». И ушёл. Этого довольно, Миккон, этого с лихвой довольно. Джеймс не станет марать руки сам и не побежит к моему клану доносить — это грубо, это не его. Он просто будет знать. И ждать, когда знание понадобится. А оно понадобится, будь уверен, такие, как он, ничего не копят зря.

— Тогда не приходи больше, — сказал Сэт, и слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Если из-за меня тебе конец с кланом — не стоит оно того. Я не стою.

Лисса посмотрела на него так, будто он сказал несусветную глупость, а он, по её лицу, и правда сказал.

— Решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты, Миккон, — отрезала она, и в голосе её лязгнула вся пятнадцатилетняя выучка наследницы, привыкшей, что за неё всё решают другие, и до смерти этого не терпящей. — За меня всю жизнь расписывали. Хватит. Я прихожу сюда не ради тебя — ради себя, потому что здесь, на этом дряхлом круге, я впервые дерусь, а не выигрываю назначенное. И отнять у меня это не дам ни клану, ни Съенто-Пачину, ни тебе с твоим благородством приютского мученика. — Она перевела дух и добавила тише, уже без лязга: — Будем осторожнее. Сменим час, сменим зал. Но не бросим. Я не бросаю того немногого, что выбрала сама. Понял?

— Понял, — сказал Сэт во второй раз за неделю, и снова это было правдой, и снова под рёбрами от этой правды делалось тепло и страшно одновременно.

С тактикой у Чджа перед сквозными испытаниями тоже не всё складывалось гладко.

На очередном занятии Ледяной, против обыкновения, не стал гонять зал по записям. Он отпустил клановых раньше срока, а Сэта оставил — теперь оставлял почти всякий раз, — и долго молчал, расхаживая вдоль погасшего стола-песочницы, прежде чем заговорить.

— Через три дня тебя выставят по всем пяти Путям, — сказал он наконец, не глядя на Сэта. — Ты понимаешь, что это значит для такого, как ты?

— Что меня увидят, — ответил Сэт. — По-настоящему. Не как на арене, где можно списать на Токея.

— Хуже. — Чджа остановился. — Тебя увидят слабым. По четырём чужим Путям ты слаб, Миккон, и слаб безнадёжно: на Силе тебе нечем давить, на Стремительности нечем догонять, на Разуме тебя обставит любой клановый, у кого с детства считалка вместо головы. Тебя поставят рядом с теми, кого с пелёнок натаскивали по родовым учебникам, и рядом с ними ты будешь смотреться ровно тем, кем тебя и считают, — ошибкой, забредшей не на свой Путь. И вот тут, — куратор повернулся к нему, и в бесцветных глазах мелькнуло что-то жёсткое, почти злое, — вот тут решится, кто ты. Потому что слабого, который прячет слабость, презирают тихо, а слабого, который выходит на чужое поле, зная, что проиграет, но всё равно выходит и думает как ему выступить лучше, такого начинают бояться. Не за силу. За то, что он не отворачивается.

Сэт молчал, и под ровными словами Чджа в нём отзывалось что-то очень знакомое, давнее, — будто куратор пересказывал ему его собственную жизнь, которую Сэт прожил, не сумев назвать словами.

— Тебе не выиграть эти испытания, — продолжал Чджа. — И не пытайся. Дурак на чужом Пути тщится показать силу, которой нет, и оттого смешон вдвойне. Ты покажешь другое. На Силе — не толкай, читай толкающего и не дай себя сломать. На Стремительности — не догоняй, жди, как ты, говорят, научился ждать кое-кого у воды. — Он сказал это ровно, не меняясь в лице, и у Сэта оборвалось внутри — Чжа тоже знает. Откуда — неизвестно, но Ледяной знал и предупреждал, не предупреждая. — На Разуме — не считай быстрее, считай дальше. А на своём Пути, на Боли, — там покажи им всё. Один раз. Так, чтобы запомнили. Чтобы те, кто на четырёх чужих Путях смеялся над тобой, на пятом замолчали. Понял замысел?