Чтение онлайн

Течение энергии прервалось, страницы из текучей субстанции, снова стали обычной бумагой, тёмные афоризмы — обычными афоризмами. При свете тусклой лампы, Сэт пытался отдышаться, мокрый, опустошённый, как после аттестации. И в то же время наполненный, как никогда, потому что внутри у него теперь тёк управляемый огонь, послушный, текущий по каналам, а не рвущийся смести всё со своего пути.

Судзу заметила книгу наутро, от Судзу вообще мало что можно было скрыть, и потребовала дать посмотреть тем тоном, каким требовала всё, чего не понимала.

Сэт дал — ему было любопытно, что увидит в «Завещании» она, самый трезво мыслящий, самый расчётливый ум на курсе, та, что любила только то, что можно просчитать. Судзу взяла книгу, раскрыла, пробежала глазами страницу, другую, и лицо её, обыкновенно ровное, пошло тем застывшим выражением, какое Сэт уже видел у неё дважды: лицом человека, чьи уравнения отказались сходиться.

— Это бессмыслица, — выдала она наконец свой вердикт, истерично сорвавшись, с каким-то новым для неё, тонким надломом. — Грамматически верные фразы. Логически — абсолютная белиберда. «Сосуд глубже, чем мнит вода в нём». Это не математическая задача, не структурированные данные, нет даже. Имитация смыслов в пустом наборе слов. — Она перелистнула ещё несколько страниц. — И всё же… Я не могу бросить разгадку этой книги так просто. Понимаешь? Глазами я вижу написанную глупость, голова мне говорит закрыть это без промедления, а сделать это простое действие я уже не в состоянии. Будто на этих страницах, помимо слов и написанных знаков есть что-то ещё, чего я не вижу. Но я будто ощущаю это как-то иначе… Не вербально. — Резко захлопнув книгу, Судзу вернула её Сэту. В глазах плескался тот же страх, что и когда-то ночью, после транса. — Я ненавижу это чувство, Миккон. Мне хватает того, что всё в жизни можно разделить на доказуемое, что можно потрогать, описать, просчитать и всё остальное — несуществующее. А с тех пор, как в мою жизнь заявился ты — твои необъяснимые способности… Какое-то странное прозрение, способность вызывать огонь, теперь вот эта книга! Всё чаще я не могу связанное с тобой отнести ни к одной стороне. И доказать, просчитать нельзя, и «не существует» сказать язык не поворачивается, ведь вот оно — существует прямо передо мной. Скажи мне правду, Миккон: ты ведь и эту книгу читаешь не глазами, верно? Я же права, тем же чем читаешь энергии?

— Да, — просто ответил Сэт.

— Значит, она написана для тех, у кого есть это странное зрение. — Судзу проговорила это медленно, будто вписывая в невидимую таблицу новую, ненавистную строку. — То есть существует способ передавать смысл в обход зрению и логики. В обход всего, что я считаю познанием. — Она отвернулась. — Это худшее, что я узнала за год. И я почему-то должна узнать про это всё. Дай почитать потом. Когда сам не будешь… разговаривать с ней. — Она запнулась на слове «разговаривать», и Сэт понял — она догадалась, что книга не просто книга. Догадалась — и впервые в жизни не потребовала объяснения, потому что боялась его получить.

Через неделю он взял дан.

Проверку организовали снова в Зале Восхождения, и на этот раз Сэт не прятался по дальним скамьям — уходить в тень ему больше не давали, да он и не рвался. Он встал в центр круга, под взгляды всей Академии, под ненависть кланов и тревогу кураторов, и сделал то, чему научил его Учитель: повёл свою силу по руслам ровно, управляемо, не запирая и не выпуская из-под своего контроля, и держал, и рос. Взял ступень, которую ему хотели помешать взять, заманив в подвалы Академии.

Со-дан, первый дан. Послушник кончился и начался мастер.

Держать сверку на со-дан было иначе, чем месяц назад на аттестации. Тогда он просто выносил боль, как выносил её всю жизнь, и тем брал ступень. Теперь, ведомый тем, чему научил его Учитель, он делал больше: принимая нагрузку, он не запирал поднимающийся жар и не выпускал его наружу, на людей, а пускал течь внутри, по внутренним каналам, тонкой управляемой струйкой, и этот текущий огонь грел его Унды изнутри, и держать боль с ним было гораздо легче — будто он наконец перестал в одиночку толкать гружёную телегу и впряг в неё то, что прежде только мешало. Мастер, что вёл сверку, поднимал ступень за ступенью, ожидая, где приютыш сядет, — а приютыш не садился и не белел, как на прошлой сверке, он стоял ровно, дышал ровно, и в самой этой ровности было что-то новое, мастерское, отчего по рядам кураторов прошло движение.

Сэт чувствовал — тем чувством, что шло изнутри, — как смотрят на него с возвышения: настороженно Синкай, ровно Чджа, и где-то с краю, прохладно и внимательно, Окабэ, которому на сверке Пути Боли по-прежнему было делать нечего и который по-прежнему был здесь. Он чувствовал и зал за спиной — плотную стену чужих взглядов, ненависти, расчёта. И впервые он не вжимался под этими взглядами, не искал тени. Он стоял в самом их средоточии, в центре круга, на свету, и держал, и брал своё по праву.

В зале, где оглашали ступень, не было ни смеха, ни шёпота — была та плотная, настороженная тишина, какую Сэт научился узнавать. Приютыш с проклятого Пути, бывший пятый кю, вошедший в Академию под общий хохот, взял со-дан раньше клановых наследников, у которых за спиной были века опыта их предков. Этого не простят, этого не забудут. Но и тронуть его теперь, под защитой ранга, под крылом Чджа, после подвала, о котором гудела вся Академия, — тронуть его теперь было куда труднее, чем месяц назад, и кланы это понимали, и оттого ненавидели ещё сильнее, и оттого молчали.

Чджа на возвышении не шевельнулся, но когда Сэт сходил с круга, бесцветные глаза Ледяного нашли его, и куратор едва заметно склонил голову набок — той самой повадкой, в которой у него умещалось всё, чего он не говорил вслух.

Вечером у воды Лисса встретила его новостью, которую он прочёл по её лицу прежде, чем она сказала.

— Объявили внутренний турнир, — сказала она. — Годовой. Все Пути, все ступени, открытые бои на большой арене, при кураторах, при всей Академии, с записью и баллами. Через два месяца. — Она помолчала, и в холодных её глазах стояла тревога. — Ты теперь со-дан, Миккон. Тебя поставят в сетку. А в сетке, рано или поздно, по баллам и жребию, тебя сведут с теми, кто тебя ненавидит. С кланами. И не в подвале без свидетелей, где ты мог отпустить огонь, а на арене, при всех, под запись, где проявить его нельзя, иначе тебя объявят чудовищем и уберут уже законно. — Она взяла его за руку, и Сэт не отстранился. — Они не смогли сломать тебя втихую. Теперь попробуют сломать тебя на свету — правилами, сеткой, чужими руками. И главное лицо там будет одно.

— Джеймс, — сказал Сэт.

— Джеймс. — Лисса кивнула. — Он не дерётся в подвалах. Он дерётся там, где все смотрят. Турнир — его поле. И он два месяца будет готовиться срезать тебя на нём, чисто, по правилам, так, чтобы все видели, как приютыша поставили на место. — Она сжала его руку. — А ты будешь готовиться к нему. И я буду готовить тебя, как никто. Потому что я наследница Наоке и знаю турниры изнутри, и я не дам ему тебя срезать. — Она криво усмехнулась, и в усмешке была вся её упрямая, выбравшая его душа. — К слову. Меня учат ставить малые порталы — клановое, скоростное умение. Хочешь, покажу? Пригодится. Тебе теперь всё пригодится.

Сэт смотрел на неё в сером свете и думал о разом: о турнире, о Джеймсе, о со-дане, что взял вопреки всем, об управляемом огне, текущем теперь по его ундам, об Учителе из «Завещания», который звал его наследником и обещал выставить цену, и об имени на обложке — Сомаэль Сэт, — что стучало в нём вторым сердцем и которому Синкай не дал объяснения, потому что объяснение, видно, было страшнее молчания.

Чего будет стоить турнир, он пока не знал. Не знал и того, что значила заявленная Учителем цена, кто такие зрители, к которым тянулся его огонь, и давно ли они в зале? Но теперь он шёл навстречу всему этому не прячась, не вжимаясь в тень, а лицом вперёд — со-дан, с управляемым огнём, с наследством, входящим в него страница за страницей, и с теми, кто нёс его когда-то из подвала на свет и кто помог бы ему вновь.

— Покажи, — сказал он Лиссе. — Порталы. И всё, что знаешь про турниры. У нас два месяца.

И они остались у воды, в мрачноватом, туманном рассвете, готовиться к свету, на котором его будут ломать, — наследница старой крови и наследник проклятой. Оловянная вода внизу делалась розовой, и где-то за кромкой купола, чудилось Сэту, всё так же смотрели те, чьих имён он пока не знал и чьего внимания, как он начинал смутно догадываться, добивался когда-то не он, а тот, чьё имя он носил.