Чтение онлайн

– Я не против жизни с мужем, если он меня не трогает.

– Вы хотите детей?

– Нет.

– Почему? Ведь это вполне естественно.

– Не для всех.

– Почему не для вас?

– Зачем им появляться в таком мире?

– Это могло быть причиной, что вы их не имеете. Но почему не хотите – вот вопрос.

– Не вижу разницы.

– Вы пытаетесь найти рациональное объяснение тому, что только чувствуете.

– Может быть.

– Вы любите мать?

– Да… любила, – вовремя спохватилась я. – И люблю память о ней.

– Вам не кажется, что было бы разумно и справедливо, чтобы в мире появилось существо, испытывающее к вам такие же чувства?

– Возможно.

Я чувствовала себя очень странно; может, он все же дал мне лекарство? Я взмокла, как будто попала в турецкую баню.

– Если бы ребенка можно было завести без участия мужчины, вы бы и тогда не согласились?

– Какая, к черту, разница, согласилась бы я или нет? Я не хочу иметь детей, и все! Понятно? Дошло до вас?

– Понятно, что вы сердитесь, когда я задаю вопросы, на которые вы не хотите отвечать.

– Да! Но вы же сами говорили, что никогда не давите на пациента! Давайте сменим тему!

Минут десять никто из нас не произнес ни слова. Беда в том, что никуда не денешь свое тяжелое дыхание. Я следила за тем, как вздымается брошь на платье.

– Вас пугает мысль о рождении ребенка?

– Что?

– Вы боитесь родов?

– Я уже сказала, меня это не интересует!

– Какие ассоциации вызывает у вас слово «роды»?

– Сон под наркозом. Хорошо бы мой психиатр принял чрезмерную дозу снотворного. Я вообще удивляюсь, зачем он родился на свет. А я сама зачем? Лучше бы все врачи на свете передохли. А ещё лучше, пусть бы весь мир сгинул. Дети-уроды. Монстры. Вновь проклятые часы бьют одиннадцать. Если ты… – Я запнулась.

– Какие часы?

– Те, что у мамы на кухне. Я ненавижу их до смерти. Словно кошмарный гробик. У них спереди стекло. В верхней части циферблат, а на нижней нарисованы попугаи. Это был бабушкин…

– Расскажите подробнее.

– О чем?

– О часах.

– Чайник на плите. Закипает вода. Уголь кончается. Люси Пай. Холодно. Нужны ещё одеяла.

У меня вырвался странный всхлип, который я задавила кашлем.

– Было холодно? – спросил Роумэн… помолчав.

– Холодно? Разве я говорила, что мне было холодно?

– Вы сказали, нужны одеяла.

– Нет, мне было тепло, так тепло… Всегда было тепло, пока не раздавался тот стук в окно. – Пот, катившийся у меня по спине, внезапно вызывал озноб, и я вздрогнула: мне действительно тогда было холодно. Казалось, я никак не смогу унять дрожь.

– Почему папа стучит в окно? – продолжала я. – Почему он не войдет, как обычно? Почему меня нужно выгонять?

И вдруг я расплакалась, разревелась, как ребенок. Я и чувствовала себя ребенком, а совсем не взрослой. Я проклинала себя, до смерти перепуганная тем, что со мной делается. Пыталась успокоиться, но только задыхалась, кашляла и снова начинала все сначала.

Я рыдала и словно в странном дурмане ощущала себя ребенком, которого переложили из теплой постели в холодную; а перед этим раздавался стук в окно; иногда будто царапали ногтем, иногда ударяли костяшками пальцев, но всегда это означало одно. И всегда совпадало с боем часов. И я стояла, прислонившись спиной к стене, с другой стороны кровати горел свет, дверь была плотно закрыта, а за ней все стонали и скрипели, и я ждала, что дверь вдруг распахнется и те, кого там мучат, войдут и возьмутся за меня мной. И, Боже мой, именно в эту минуту дверь действительно начинала открываться, а я стояла в одной рубашонке, прижавшись к стене, и следила за ней. И вот дверь открывалась настежь, и там стояла… мама.

Но это вовсе не означало, что все кончилось; самое ужасное только начиналось, потому что она выходила, но это была совсем не мама, а кто-то похожий на нее, только старше; в ночной рубашке, с растрепанными как у ведьмы волосами, шатаясь из стороны в сторону, она смотрела на меня так, словно не узнавала, и несла мне что-то, и это я ни за что не могла взять…

Роумэн догнал меня уже на середине комнаты.

– Сядьте, пожалуйста, миссис Ротлэнд.

– Слышите, бьют часы, – сказала я. – Мое время истекло.

– Да, но не торопитесь, пожалуйста. У нас ещё несколько минут в запасе.

– Мне нужно идти! Простите, Марк ждет.

– Задержитесь на минутку, отдохните. Может быть, умоетесь?

– Мне некогда. Сегодня мы идем в гости. Марк уже ждет.

– Всего пять минут.

– Нет! Мне нужно идти.

Я рванулась в сторону, но он все же проводил меня до двери. В холле я взяла себя в руки, успокоилась, посидела, вытирая платком лицо и скрывая следы слез; и наконец вышла на улицу с вполне нормальным видом. Я впервые плакала по-настоящему с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

Ни к кому в гости мы не собирались, я приехала домой на час раньше Марка и сразу пошла к Фьюри. Тот щипал траву у самого края площадки для гольфа. Нужно будет нарастить тут изгородь, а то однажды он её уже перепрыгнул, и мы его едва поймали. Почти стемнело, но было не холодно; я принесла Фьюри половинку яблока, и он осторожно взял её с ладони. В тот вечер Фьюри был беспокоен, прижимал уши, перебирал ногами и все время фыркал. Уже неделю ой не получал настоящей нагрузки. Временами я подумывала об охоте и понимала, что это может быть увлекательно и даст возможность вдоволь поскакать и попрыгать через препятствия.

Как-то раз на прошлой неделе Марк взял напрокат лошадь и ездил со мной верхом. Полдня нас не было дома, обедали мы в каком-то трактирчике, и на некоторое время, казалось, холодность между нами куда-то исчезла. Не хочу сказать, что я любила Марка, просто чувствовала себя вполне естественно, если немного забыться и вести себя с ним как со случайным приятным попутчиком.

Занимаясь Фьюри, я но переставала думать о маленьком домике, в котором мы жили в Сангерфорде возле Лискерда. Я вдруг вспомнила, как брела к мусорному ящику на заднем дворе со старыми капустными листьями, которые мама велела выбросить. Я так отчетливо ощутила их запах, словно сейчас держала в руках. Вспомнила туалет с потрескавшимся лопнувшим унитазом, так небрежно выложенный плиткой, что можно было сломать ноги. И стол на кухне всегда шатался, потому что пол был настлан неровно. Мама часто называла наш дом хибарой.