Чтение онлайн

– Не похоже на праздник. Вдобавок несешь чушь собачью. Это я раскрыл дело. Убийца – их ребенок. Я сразу сказал.

– Нет. Сперва ты объявил убийцей отца Ньюберри.

– Это была пустая мимолетная мысль. Кроме того, тогда я не знал, что Клейнфельдты произвели на свет отпрыска. Как только узнал, сразу же, как ты знаешь, его заподозрил. Хотя очень уж не хотелось отказываться от падре. Идеальный вариант. Кресты на груди, колоссальное наследство для церкви… Я хочу сказать, старик был бы идеальным подозреваемым. – Он наклонился над столом, принялся шарить среди стопок бумаг. – У тебя тут еда есть какая-нибудь?

– Никакой.

Бонар горько вздохнул и откинулся на спинку стула, поглаживая толстый живот. Коричневая форменная рубашка разошлась между пуговицами, державшимися на честном слове.

– Значит, слетевшие ангелы нашептали тебе, что это сделал их отпрыск, задолго до того, как я это сказал, позволь напомнить. Но такое прозрение, друг мой, ничего не стоит. Нам неизвестно, кто он, где он, как выглядит, сколько ему лет…

Холлоран слегка улыбнулся. Хорошо. Полезно поговорить с Бонаром о деле, сосредоточившись только на нем и больше ни на чем, стоя на этой прямой линии до тех пор, пока она тянется.

– Он родился в Атланте. Тридцать один год назад.

– Да? Тебе было видение? Откуда ты знаешь?

– Из налоговых деклараций. Первые составлены тридцать с чем-то лет назад, когда Клейнфельдты были Бредфордами. И не были богаты. Может быть, только что поженились, только начали жить с довольно низкими доходами по отношению к крупным расходам на медицинскую помощь. Крупным для того времени и для их возраста, на четвертом году жизни в Атланте. По-моему, потратились на рождение и уход за ребенком.

Бонар, заинтересовавшись, выпрямился на стуле.

– Поэтому я обратился в архив округа и спросил, зарегистрировано ли в том году рождение младенца по фамилии Бредфорд. И действительно, двадцать третьего октября шестьдесят девятого года у Мартина и Эмили Бредфорд родился ребенок.

Бонар на миг затаил дыхание.

– Минутку. Клейнфельдтов убили двадцать третьего октября.

– С днем рождения, малыш, – усмехнулся Холлоран.

– Проклятие. Дата рождения, дата смерти… Действительно он!

Холлоран в последний раз затянулся, бросил окурок в пустую банку из-под коки.

– Жалко, что ты не окружной прокурор. Это крепкий орешек. Знаешь, нам нужны свидетели, отпечатки, улики, вещественные доказательства, которых мы не имеем. Он даже капитал не наследует.

Бонар покачал головой:

– Не имеет значения. Никто не кромсает трупы родителей только из-за денег. У него на уме что-то другое, и нам это вряд ли понравится.

Он раздул щеки, глубоко вдохнув, устало поднялся со стула, подошел к окну.

Через дорогу стоит ферма Гельмута Крюгера, и Бонар смотрел на голштинских коров, возвращавшихся с пастбища к вечерней дойке, думая, что лучше бы он стал фермером. Вряд ли телята убивают собственных родителей.

– Ты уже прогнал его через компьютер?

– Тут проблема. В свидетельстве о рождении не записано имя.

– Как это?

– Регистраторша, с которой я разговаривал, сказала: тут нет ничего необычного. Свидетельство заполняется в день рождения, когда некоторые родители еще имя не выбрали. Если потом не просят вписать, то графа остается пустой. Но название больницы указано, и мне дали координаты семейного врача.

– Ты с ним поговорил?

Холлоран отрицательно покачал головой.

– Только не говори, что он умер.

– Жив, здоров, в гольф играет. Жена обещала, что вечером перезвонит.

Бонар кивнул, снова глядя в окно.

– Значит, мы на верном пути.

– Может быть. Хочешь перекусить до звонка? Я продиктовал его жене номер своего мобильника, так что можно уйти.

Бонар оглянулся, заслоняя усталой массивной фигурой последний дневной свет в окне.

– Позже встретимся у тебя. Мне сперва надо в магазин заскочить.

– Можно в кафе пойти.

– Сегодня двадцать четвертое, Майк.

– Знаю… – Холлоран вдруг спохватился. – Ох, черт! Совсем забыл. Прости, старина.

– Не напрягайся. – Бонар грустно и глуповато усмехнулся, все прощая. – Знаешь, в октябре у нас слишком много умерших.

– Правда.

Но эту умершую нельзя забывать, думал Холлоран, сворачивая через полчаса на свою подъездную дорожку. Минуту посидел в машине, чувствуя себя виноватым, почти желая снова стать верующим, исповедаться и получить прощение.

Официально Бонар холостяк, а в действительности овдовел во время снежной бури 1987 года, когда его школьная возлюбленная съехала с дороги и завела отцовский пикап в трясину Хаггерти. В течение следующих сорока восьми часов выпало тридцать семь дюймов снега, по дороге мимо Хаггерти редко кто ездил, поэтому лишь через четверо суток туда наконец добрался снегоочиститель, и были обнаружены замерзшие обезображенные останки Эллен Хендрикс.

Хуже всего, что она умерла не сразу, успев написать Бонару письмо, которое потрясло всех живущих в границах Висконсина, отмеченных на дорожной карте «Стандарт ойл». Страдала, замерзала, но в письме не было никаких признаков страха и паники, только непоколебимая вера, что Бонар ее найдет. Писала об их скорой свадьбе, о троих будущих детях, о двухместном «тандерберде», который он обязательно должен продать, потому что дети там не поместятся, и только в конце, когда карандашные строчки пошли вкривь и вкось, мягко пожурила его за промедление.

Последние слова были написаны двадцать четвертого октября, и с тех пор Холлоран с Бонаром проводили этот вечер вместе, выпивали, закусывали, не обсуждая, как все могло бы сложиться. Традиция больше связана с их дружбой, чем с поминками давно умершей девушки, но почему-то – они никогда не старались понять почему – скорбная дата приобрела большое значение. Нельзя было ее забывать.

– Ну и проклятые ключи Клейнфельдтов нельзя было забывать, – вслух напомнил он себе и принялся колотить по рулю ребром ладони, пока не почувствовал боль.