Чтение онлайн

— Новички, — посмеивался я про себя, приторачивая к дверце своего шагохода вещмешок. А там у меня припрятано было сокровище: три банки сгущенного молока — лакомство, что в окопах дороже золота стоит, — кусок сыра, лепешки да маленькие сырокопченые колбаски, от одного запаха коих слюнки текут.

Консервы — оно, конечно, сподручно, да только тяжесть в них лишняя, места занимают без меры, а ежели на солнце блеснут — сразу позицию выдадут. Хотя, правду сказать, наши «Скоморохи» — машины махинистые, их и так за версту приметишь, хоть в маскхалат кутай, хоть в ковер персидский. Впрочем, на сей счет у меня имелись свои задумки, да только поручик оказался малый прозорливый: сработал на опережение. Накинули на машины чехлы, больше схожие с рыбацкими сетями, кои были густо перевязаны обрывками веревок и пучками ветоши. Издалека, может, и впрямь в глаза не бросается, а вблизи — чудище заморское, будто рыболовный траулер выудил со дна морского этакую громоздкую консервную банку.

— Стало быть, в ночь выступаем? — поинтересовался я, устраиваясь в тесном нутре кабины поудобнее. Накинул на пояс стропу — штука хитрая, наподобие страховочных веревок, что у верхолазов в чести; чтоб, значит, ежели качнет на ухабе, не вылететь из кабины и не размозжить голову о камни.

— Выходит, что так, — кивнул Щербак и зычно, на весь ангар, пророкотал: — По машинам, господа! Стеганов, ты во главе, Мориц — замыкаешь! Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят верст! Головной идет с огнями, остальные — по лампе, что на загривке впередиидущего! С богом, двинули!

— Ну, с Богом, браты! — перекрестился я, широко размашисто, и приник к железной скобе, чувствуя, как под подошвами заходила сталь.

«Скоморох» наш качнулся, точно переваливаясь с ноги на ногу, и с тяжким, утробным гулом выкатился из ангара. За воротами нас встретил сырой ночной воздух да легкая пороша, что начала укрывать землю первым саваном. Я поглубже запахнул бекешу, с отрадой примечая, что к вещмешку приторочен не только прорезиненный плащ, но и теплый плед — будет чем укрыться, когда заночуем в поле. Всё же, годы берут своё, и воевать нынче по душе с хоть каким-никаким комфортом. Истинная правда: война — это прежде всего быт, а уж потом пальба да атаки. Единственное, что сердце щемило — так это сохранность припасов. Ох, недоброе это дело — под снегом да сыростью муку да сухари везти! Раскиснет — беда. Хотя, с другой стороны, в ночь дождя не сулили. А к рассвету, глядишь, мы уж линию фронта перешагнем, там и схрон выкопаем, укрыв провиант плащами, чтоб сберечь от всякой напасти.

Да прежде нужно прорваться. Вряд ли японцы станут дожидаться нас на большой дороге с открытым шлагбаумом да с хлебом-солью. Ожидай беды, как пить дать, встретят они нас оскалом пушечных жерл.

Мчались мы лихо, с ветерком. «Скоморох» наш разгонялся до добрых шестидесяти вёрст, а то и пуще. Нам, что снаружи на броне примостились, оно, почитай, едино: что тридцать, что девяносто — всё одно ветер в харю, а ты шпарь. Разница лишь в том, что на скорости вжимает в металл куда ядренее. Благо, ребята уже ушлые, притерпелись, да и страховками себя притянули — не вылетишь, хоть тресни.

Щербак же, надобно отдать должное, вёл колонну с умом: промчит полчаса, поостынет, да и даст команду на остановку. Минут десять сверяется с картами да схемами, выверяя маршрут. Планшетка у него — диковина: на бедре закреплена, слюдой прикрыта, чтоб ветром бумагу не трепало. Видно, загодя приноровился в походе подглядывать. А внутри кабины-то — тьма египетская, лампа чадит, стрелки приборов лишь подмигивают, ничего в тех картах не разберёшь. Вот и вынужден он машину тормозить, чтоб при свете «огонька» верный путь уразуметь.

Тут-то и выказал себя наш поручик во всей красе: маг он, оказывается, и маг не абы какой, а самый что ни на есть огненный. Камушек в руке сожмет, пламенем окутает — и светит себе, будто фонарем. Магический огонь-то, он ведь не от кислорода питается, а от колдунской воли да энергии. Коль вздумает такой «кудесник» тебя испепелить, так ни водой, ни песком то пламя не утишишь — будет гореть, покуда магическая сила, в заклятие вложенная, до капли не иссякнет. Сладить с ним можно лишь оберегами да камнями заговорёнными. Дамы дворянские, те сплошь в жемчугах да хрустале — известно, сии камни энергию лучше прочих держат.

Вообще-то, выходит, что бабы в колдовстве куда сильнее нас, мужиков. В магии ведь что нужно? Терпение бесовское да время свободное, коего у девиц благородных — хоть отбавляй. Мужику-то всё недосуг: дом тяни, хозяйство обихаживай, чтоб голодом не сгинуть да достаток в семью принести. А у дворянок от скуки-то мысли всякие блудливые в голову лезут, вот и ударяются в науку оккультную. Кто карты тасует, в грядущее заглядывая, кто живность лечит тайным возложением рук, а кто — не ровен час — и до злых заговоров доходит, да так, что потом хоть святых выноси.

В Империи нашей закон суров и неумолим: боевое чародейство — привилегия исключительно государева слуги, а таковые, почитай, сплошь дворяне да офицеры. Не всякий благородный в магию горазд, зато всякий, в ком дар обнаружили, — в дворянское сословие вмиг возводится. Учёт за ними ведётся строжайший, особый. По всей стране рыщут сыщики, и коли в простом люде выявится искорка — выдернут из избы, в службу поставят, а там уж родовитые фамилии, мелкие дворянчики, наперебой прибирают к рукам таких женихов да невест, дабы в роду их прибывало потомство сильное, к колдовству способное. Казаков только не трогают.

Наш брат — народ лихой, иррегулярный, за своего всякий казак горой встанет, не посмотрит на чин и род. Простой служивый — он ведь в одной роте, как в клетке, сидит, связей-то и не наживёт, а казачок к двадцати пяти годкам — весь свет объехал, дружков у него от края до края. Вот и швыряют нас по всей линии, будто затычки: вчера в разведке с боем, сегодня штурмовать лезем, а завтра — в обозе пыль глотать.

То, что нас целый месяц держали в учебке, мариновали слаживанием да изматывали тренировками — верный знак: ценят, значит, берегут как зеницу ока. Шутка ли, мои казачки нынче не просто «ура» кричат, а обучены с шагоходами в паре работать, да пилотов из горящего железа вытаскивать, когда те сами уже не жильцы. Да и мы с Алексеевым поднаторели: я вот у Щербака вторым номером расчета на паре учений посидел — занятно, скажу я вам. Только беда: пара очередей из автопушки — и в ушах звон, будто в колокол ударили, а внутри кабины гарью да порохом так заволакивает, что хоть святых выноси. Неведомо, как они там не задыхаются — видать, люки в бою настежь держат, чтобы хоть какая-то тяга была.

Впрочем, сейчас я бы с радостью в кресло оператора пересел. На беду нашу, на полном ходу влетели мы в этакую кутерьму, что хоть глаз выколи. Снег повалил стеной — хлопья крупные, тяжелые, ветер их так и крутит, так и хлещет в лицо. Чем дальше, тем белее всё вокруг, хоть повязку на глаза накладывай. Немудрено, зима-матушка в силу вошла, не то что декабрь — тот стоял бесснежный, сухой, аж проталины чернели, а нынче — кругом всё в белом саване.

Однако ж, по сугробам мы прошли от силы версты две. Вдруг — рывок, лязг железа, и колонна встала. Щербак распахнул дверь, высунул заснеженную голову наружу: