Чтение онлайн

К зачистке следов тут же присоединились остальные казачата. Выбоины, что оставляли тяжелые лапы «Скоморохов» на дороге, не так страшны — их снежок вмиг прикроет, а проедет пара груженых телег, так и вовсе в колею раскатают. А вот снарядные гильзы — улика куда более веская. Наши тридцатисемимиллиметровые пушки — калибр особый, стоят только на «Скоморохах». Щербак нам на лекции втолковывал: ни у японцев, ни у китайцев такого железа в ходу нет, а посему гильза эта — что клеймо мастерской на клинке, сразу выдаст нас с головой.

С одной стороны, то, что калибр сей был редкостный, — подспорье: захвати враг машину, снарядов к ней он днем с огнем не сыщет. С другой же — сущая логистическая мука. Никто не станет ради пары ящиков к черту на кулички скакать, а в очереди на подвоз стоять — дело гиблое, иной раз неделями снарядов дожидаешься. Вот и простаивают «Скоморохи», превращаясь, по сути, в торпедные корыта: вышли на позицию, отстреляли шесть штук — и восвояси на перезарядку. А торпеду в поле приладить — не семечки лузгать: минимум семь минут возись, и то при условии, что машина уже на брюхо села, а боезапас рядом, как на ладони, разложен.

На заметание следов у нас ушло не более десяти минут. Счастье наше, что патруля никто не хватился и на канонаду не примчалась вражья маневренная группа. Окажись мы на своих землях, тут бы уже казачий взвод летел, искры из-под копыт высекая, чтоб проведать, кто это там балует. Да и кто полезет в такую круговерть? В метели дальше носа своего не увидишь. Даже нужный отворот к сопке искали почти что на ощупь. С приближением рассвета пурга лишь крепчала, сугробы по бокам вымахали в полчеловеческого роста, — машины вязли, ревели, но ползли вперед. Скорость упала до пешего шага, а на саму сопку мы взбирались уже совсем черепашьим ходом.

К тому же, лес нас прижал, не давал развернуться — пришлось маневрировать меж столетних елей. Тут уж все трое «Скоморохов» фонари включили, перестроились в цепь и двинулись на подъем с разных сторон. Добрый час мучились. Лишь когда первые робкие лучи солнца пробились сквозь снежную пелену, мы достигли вершины и принялись обустраиваться. Машины попрятали на скатах сопки, укутав масксетями, — там же и наблюдателей оставили, благо в сетях были припасены окошки. Да только толку от них было мало: всё засыпало белым пухом, и низину, где таился враг, было видно не лучше, чем сквозь плотный саван.

Казаки, объединившись с пилотами, споро принялись за обустройство перевалочного пункта. В глубине возвышенности, укрытой от ветров, поставили навесы. Вгрызаться в каменистую, скованную морозом землю не стали — сил бы не хватило, да и времени в обрез, — а повалили пару чахлых деревцев, соорудив из них подобие каркаса. Укрытие вышло низким, едва по колено: в него приходилось заползать по-пластунски, зато, укрытое сверху толстым слоем снега, оно удерживало тепло, словно берлога. Бревна служили надежной опорой, не давая наметенному сугробу проломить кровлю и похоронить под собой отдыхающих.

Тем же манером устроили тайник для провизии, а в сторонке — второй, для оружейного добра. Позади каждой машины, в стороне от самих шагоходов, вырыли небольшие «лисьи норы», куда укрыли по четверти боекомплекта — на случай спешной подпитки: по две ленты снарядов, по пятьдесят звеньев в каждой, да по одной торпеде. Всё это прикрыли лапником и подпёрли бревнами. Мой расчет был прост: ежели супостат накроет огнем один шагоход или его позицию, мы не останемся у разбитого корыта, сохранив остатки снарядов.

Щербак на мои хлопоты смотрел хмуро, порываясь сгрести всё в одну кучу — для удобства зарядки, дескать, сподручнее. Да я настоял на своем: лучше лишнюю сотню метров пробежать с тяжелой лентой на плечах, чем в пылу боя наблюдать, как корчится в пламени весь наш запас.

Закончив с хозяйством, перекусили по-походному. Ни костров, ни походных кухонь — не время дымить. Просто разогрели воды, размочили в ней сухари да пустили по кругу — вот и весь пир. За едой пришел черед отдыха. Метель, как с цепи сорвалась, ревела в верхушках деревьев, заметая всякий след. Выставив дозорных, я втиснулся под навес, прижавшись плечом к верным товарищам. Первым делом стянул сапоги: ноги за день взмокли, а на таком морозе кожа вмиг дубеет, сдавливая ступни так, что к утру и не встанешь. Расстегнул пояс, выпростал руки из рукавов бекеши и завернулся в неё, словно в кокон. Под голову приспособил вещмешок, набив его обломками веток — жестко, конечно, суковато, но всяко лучше, чем щекой на голом стылом снегу почевать.

— Послушай, Гриня, — донесся до меня тихий, почти неразличимый в вое пурги голос Щербака. Он примостился было рядышком, но место оказалось тесным — между нами уже вовсю похрапывал кто-то из его пилотов.

— Чего еще? — отозвался я, не разлепляя отяжелевших век. В голове пульсировала единственная мысль — сон, забытье, покой. Мозг, измученный переходом, уже отдал приказ телу впасть в оцепенение, беречь скудные силы, пока судьба дарует эту короткую передышку.

— Ты человек бывалый, Гриня… Растолкуй мне, по совести…

— Ступай к лешему! — перебил я его, не дав разглагольствовать. — Коли требуется растолковывать — значит, и толку с того не будет. Ты поручик, у тебя чин выше, на груди знаков отличия не счесть. Вот и будь, сука, умным, а не мне голову морочь! Отвяжись, Христа ради, дай хоть моргнуть спокойно. Коли не разумеешь, что к чему — грош цена твоим погонам. Раз уж нацепил звездочки, так изволь соответствовать, а не скулить, как гимназист на экзамене!

— Грубо ты, Григорий, — обиженно пробурчал Щербак, заворочавшись в своем снежном закутке.

— Зато действенно, — отрезал я, чувствуя, как злость берет верх над дремотой. — Головой надобно было думать, пока мы в самое пекло не полезли, а теперь уж поздно метаться. Теперь — ебемся, пока силы есть, либо пока нас самих не прикончат. Все, разговор окончен. Подъем через четыре часа, смена дозора. Ежели погода смилостивится и даст окно — пойдем осматривать точки связи. Это ты хотел услышать? Ну, так спи теперь, господин офицер.

Щербак что-то проворчал себе под нос, но спорить не стал — видно, правда глаза колет. А меня эта наша «офицерская» компания поневоле забавляла, хоть и с горьким привкусом. Офицеров в отряде — пруд пруди, хоть лопатой греби, а вся лямка по части организации да тактики на моих плечах. И спрашивается — на кой мне этот воз? Я в начальники никогда не рвался. Мне бы что попроще: шашку наголо, карабин за пазуху, да в штыковую, вышибать супостата из изб. А тут — сиди, смекай, связь налаживай… Нерационально, мать их так, личным составом распоряжаются. Хотя чего уж там: понимал я, что без моего пригляда эти желторотые юнцы в первой же стычке головы сложат. Из всех пилотов лишь Щербак хоть что-то из себя представляет, да и тот воюет всего-то год. Остальные — мальчишки, для коих сия кампания первая в жизни. Дали им новые машины, нашпигованные всякой мудреной «модернизацией», и выпихнули на фронт со словами: «покатайся, мил человек, расскажешь потом, как оно».