Чтение онлайн

Японец под ударами задергался, заверещал что-то на своем птичьем языке — видать, особого обхождения к своей персоне требовал, дворянской крови, небось. Алексеев на те вопли по-своему ответил: добавил пленному сапогом под бок, чтоб прыти поубавилось. Не до нежностей нам сейчас, чай, не в благородном собрании.

— Зато надежно, поручик, — ответил я, не оборачиваясь, лишь подбросил в костер лапника, чтобы пламя вспыхнуло поярче. — Мы нынче в таком тылу, где вся «человечность» — роскошь непозволительная. Она там, на передовой, осталась, под присмотром полковых священников. А здесь, ради сбережения своих молодцов, я не то что дюжину японцев без порток в снег уложу — я им эти самые портки в глотки затолкаю, лишь бы стонами своими на нас беду не накликали. Тишина для нас сейчас дороже золота.

Судя по тому, что успел дознаться Петруха, дело пахло керосином. Эту сопку обороняло всего отделение, сменялись они раз в сутки, поутру, в десять часов. Ни палаток, ни землянок — жили впроголодь, костер и тот с боем выпросили. А заняли позицию аккурат два дня назад, строго по приказу: мол, ждите, братцы, группу русских диверсантов на шагоходах, они непременно сюда полезут.

— Херово дело, — глухо выдохнул Щербак, на лицо его легла тень недобрая.

Вывод напрашивался один, и был он горьким, как полынь: операцию нашу слили. Али шпионы японские у нас в штабах гнездо свили, али командиры наши, прости Господи, до того нерасторопны, что веры им никакой нет. Коли нас здесь ждали еще до того, как мы из расположения вышли, значит, предательство идет сверху, с самых верхов. И докладывают врагу, почитай, в ту же минуту, как чернила на приказах просохнут. Не удивлюсь, если японские штабисты наши приказы читают раньше, чем мы сами их вскрываем.

Кому верить, кто там за тридцать сребреников душу продал — думать не хотелось, тошно. Ясно одно: супостат о нас знает всё. А завтра, ровно в десять, когда явится смена караула да найдет здесь лишь остывшие трупы да следы нашего «Скомороха», для них всё станет совсем прозрачно. Начнут искать, прочесывать каждый куст, каждый распадок, и очень скоро выйдут на наше убежище. Время для нас стало течь быстрее, чем песок в часах, и чем дольше мы топчемся в нерешительности, тем вернее петля затягивается на наших шеях.

— Валить надо, — наконец изрек я, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь в полный рост. Снег с бекеши осыпался, точно мука с мешка.

— Куда? — откликнулся Щербак. Он не сводил глаз с гаснущего костра, всё ещё перекраивая в уме карты да расстановки, будто решал задачу на шахматной доске, где вместо фигур — человеческие жизни.

— Тут правильнее будет спросить — кого, — я усмехнулся, подхватывая с земли винтовку и проверяя затвор. — Сашка! Кончай супостатов, без проволочек. Грузимся! На мародерство время не тратим, оставляем всё как есть. На базу идем, да поторапливаемся. Ночка нас ждет бурная, не до гуляний.

— Что задумал, черт старый? — нахмурился поручик, но всё же двинулся к машине, на ходу подтягивая ремень кобуры.

— Да всё проще пареной репы, — я довольно осклабился, вглядываясь в стылую мглу, что сгущалась меж сосен. — Сработаем как положено, по всей науке пластунской. Ударим, как молния в сухой пень, да уйдем, пока супостат опомниться не успел. О том, что мы здесь погостили, они узнают лишь тогда, когда мы будем в тепле, чаи гонять у себя в хатке, да посмеиваться над байками нашей Дашки.

За нашими спинами слышались лишь короткие, глухие звуки. Алексеев не торопился, не выказывал ни злобы, ни жестокости — просто споро, как скотину на бойне, вскрывал пленным глотки верным кинжалом. Без лишнего цинизма, без мудрствования. Знал, парень, что приказ есть приказ, да и толк в солдатской науке разумел: живой враг — это лишний язык, лишний свидетель, лишняя беда. Оставить после себя дюжину трупов — значит оставить тайну, а играть в милосердие, когда на кону своя голова да товарищи — это прямой путь к погибели.

Никаких следов, никаких жалоб, никакой пощады — вот и вся разведка, писанная не чернилами, а кровью на белом снегу. Мы развернулись и пошли к «Скомороху», оставляя за спиной холодное молчание гор.

Обратно летели — только ветер в ушах свистел, едва ли не быстрее, чем на подходе к сопке. Видать, Щербак, как человек бывалый, тоже разумел: времени на подготовку к нашему собственному «налету» — не просто мало, а почитай, что и нет вовсе. В лучшем случае до рассвета дотянем, а там — поминай как звали. Наш вырезанный конный разъезд в свете этих новостей мог боком выйти, да так, что костей не соберешь. Ежели враг был в курсе, что рыщет в округе малая группа на трех машинах, то запросто мог догадаться, что мы разделились, дабы точки связи прощупать. А раз так, то и на каждой из них, небось, сидит такое же отделение с «ручной пушкой», поджидая нас, как волк зайца. Не сдюжат в бою — так хоть грохотом сигнал подадут, а там уж мобильная группа японская мигом нагрянет. Затеются тут догонялки в незнакомом лесу, зажмут нас в клещи, блокируют — и либо в расход пустят, либо в полон возьмут. А я в плен сдаваться не планировал — не по нутру мне этот басурманский каземат.

В любом случае, всю нашу партию противник просчитал на много ходов вперед, словно мы пешки на доске. Это было не просто предательство — это была откровенная продажа. Кто-то там, в штабных чертогах, наши головы на серебряное блюдо выложил, да еще, поди, поторговался за цену. Надеюсь хоть, голова моя чего-то да стоила, не разменяли нас на грошовую любезность. Было бы совсем обидно, ежели за секретные сведения о нас та сволочь получила лишь… ну, скажем, дешевое плотское утешение.

Сама мысль эта вдруг показалась мне до того нелепой, что я не выдержал. Представилось мне: кабинет, полумрак, ордена на столе позвякивают… И та же наша Дашка, закончив работу, не спеша поднимается, утирает губы платком, берет из дрожащих рук господина офицера запечатанный пакет с нашей операцией и, козырнув по-солдатски, уходит, чеканя шаг каблучками.

Не сдержался — хмыкнул, а следом и зашелся нервным, сухим хохотом. Хохотал до самого приезда, пока не заныли ребра. Лишь когда Щегол опустил машину на землю, я спрыгнул вниз, с силой выдохнул и принялся стряхивать с ресниц ледяные слезы, что застыли на морозе. Обидно было до жути, до скрежета зубовного. Впрочем, рано нас еще списывать в расход: не из таких переделок выходили. У нас еще были все шансы заставить предателей захлебнуться собственным ядом.

— Собирай всех, — бросил я Сашке, едва спрыгнув с брони. Тот, почуяв недоброе, лишь кивнул и духу не теряя, помчался созывать остальных.

Вскоре сбились мы в тесный круг. Лица у ребят серые, обветренные, глаза тревожные — почуяли, видать, что дело пахнет гарью. Говорил я прямо, без обиняков, как на духу: операция наша раскрыта, нас ждут, и дальнейшее выполнение приказа — это верная гибель всей группы. Как старший разведчик, я принял решение: налет на ремонтный стан, шум-гам, уничтожение всего, что шевелится и движется, и — ходу отсюда, пока нас не прижали к ногтю.

Минусы имелись: нет у нас ни роты прикрытия, ни пулеметных расчетов, чтобы в городском бою удержать улицы. Весь скарб наш — три «Скомороха». Вся надежда — на прыть да маневр. Стрелять на ходу — дело пустое, снаряды в молоко полетят, но иного выбора не было.