Чтение онлайн

И тут меня осенило: заходя в поселок, мы сами себя загоняем в волчью яму, утыканную острыми кольями. Там же пехоты — тьма! А у той пехоты, поди, таких «ручных пушек» пруд пруди. В такие минуты сердце обрывается, и я жалею, что не имею под рукой парочки стрелковых рот. Лезть в такую заварушку без сотни-другой штыков да пулеметного прикрытия — чистой воды самоубийство.

— Ох, пожгут нас, ох пожгут, черти полосатые! — прошипел я, зло скалясь и срывая с лица шарф.

Морозный воздух, резкий, как нож, ворвался в грудь, обжигая легкие. В ноздри словно раскаленный свинец плеснули, горло дерет так, что хоть вой. Но оно и к лучшему: чем сильнее я себя накручиваю, чем нестерпимей эта мука, тем злее становлюсь. А злость нынче нужна самая что ни на есть боевая, чтоб кровь в жилах закипела, да рука не дрогнула, когда придет черед сеять смерть.

Новые выстрелы раздались лишь тогда, когда наша машина вылетела к ангарам. По броне затарабанило — то пулемет захлебнулся яростью, да только пули, точно горох, бессильно осыпались о магический щит. Щербак, не церемонясь, развернул машину и послал торпеду прямо в тот дом, где в оконном проеме, заваленном мешками, засел стрелок. Снаряд угодил в самый верх рамы, вбил перекрытия внутрь и разметал кладку в прах. Окно превратилось в зияющий пролом в два метра шириной. От взрыва правое ухо заложило так, что мир утонул в звоне. Каково там Сашке, стоящему вплотную к пусковой, и думать не хотелось — дай Бог, не обожгло его пороховым выхлопом. Не рассчитана наша установка на то, чтоб с нее палить, покуда «попутчики» снаружи на броне висят!

— Дальше гони! — орал я, не отходя от приоткрытой двери. — По улице, напрямик дави, не сворачивай! На той стороне — мастерская!

Щербак лишь кивнул, направляя машину по широкой улице, где с легкостью разошлись бы две тяжелые телеги, запряженные цугом. Я обернулся, высматривая своих: вторая и третья машины шли следом, как на параде.

Мориц, сверкая полупрозрачным фиолетовым куполом щита, шел вторым, даже не пытаясь крутить орудием. Стеганов замыкал строй. Он притормозил всего на пять секунд, чтоб запустить снаряд в подозрительное здание, и тут же, в ответ на взрыв, сбоку от него грохнуло — полевая пушка ударила в упор. Шагоход Стеганова вмиг вспыхнул ослепительным куполом. Кто-то из казачат, сидевших сверху, вскрикнул — поймал-таки мелкий осколок, пробивший брешь в защите. Но крик прервался вторым взрывом. Щит, до этого мерцавший фиолетом, лопнул окончательно, осыпавшись мириадами искорок, а машину посекло градом стали и свинца. Самой-то железной твари — хоть бы хны, а вот хлопцев моих, как ветром сдуло. Одна фигура сорвалась сразу, повиснув на страховочном карабине, словно висельник на веревке, беспомощно болтаясь у коленного шарнира. Второй лишь вжался в броню, намертво вцепившись в перекладину, боясь разжать побелевшие пальцы.

Словно пелена с глаз спала, осталась лишь черная, лютая злость. На Стеганова — дурня, что решил выслужиться, сжечь еще одну точку, да подставился под залп подоспевших «Бочек», что ударили аккурат во фланг. Сам-то он своего «Скомороха» увести успел — лихо, не отнять, — только тела моих ребятушек, моих казачат, мотались теперь на броне, точно безвольные куклы, брошенные в грязь. Глядеть на это было — что ножом по сердцу.

А Щербак тем временем до конца улицу прошил, выскочил на широкий машинный двор. Краса! Там три крана, подвесы, а на них — три «Бочки» на весу, технари японские вокруг суетятся, как муравьи, не успевшие схорониться. Щербак не поскупился — по каждой «Бочке» торпедой отработал, а под занавес — еще и в кузню, что с трубой кирпичной стояла, гостинец отправил. Внутри что-то так полыхнуло, что стены вогнулись, а наш шагоход уже мчал дальше, через двор, на другую улочку.

Мориц, идущий следом, на месте развернулся. Решил, видно, погеройствовать — Стеганова вперед пропустил, сам прикрывать остался.

Не видал я, куда он целил, да только готов биться об заклад: с тридцатки своей решил он с «Бочками» пободаться. В ответ — спаренный залп полевых пушек. Грохнуло так, что у меня в ушах зазвенело на все лады. А следом — взрыв протяжный, раскатистый: так рвутся снаряды один за другим, когда боезапас детонирует.

— Писец котенку, — прошептал я едва слышно, торопливо крестясь на развалины. — Упокой, Господи, душу грешную…

Пока Мориц своим «Скоморохом» принимал на себя всю ярость японских пушек, Стеганов, словно ошалелый, рванул вперед, завершая дело, начатое Щербаком. Две торпеды одна за другой влетели в кузню, а следом тридцатка всадила туда короткую очередь, превращая мастерскую в пылающий склеп. Мы же, не сбавляя хода, прошили хлипкий частокол, влетая во второй двор, набитый обозными телегами. Щербак не стал их объезжать — он давил их тушей шагохода, кроша дерево в щепу, вдавливая оси в мерзлую землю, не заботясь ни о краске, ни о целости ходовой. Позади нас, в дыму и гари, непрерывно грохотали очереди пушек и тяжелые разрывы — там кипел настоящий ад.

Я только и успевал вжиматься в холодную броню, пока нас подбрасывало на этом нелепом «танце» по обломкам. Щепки летели тучей, секли лицо, но теплая бекеша держала — не пронять! Наконец, изломав в щепу весь обоз, поручик направил машину к выходу на тракт. Но там нас уже поджидали: конный разъезд, да не простой, а с теми самыми «трубами»-пушками. Двое всадников вскинули тубусы на плечи, едва успев прицелиться, и полоснули огнем. Их обдало густым пороховым дымом, опалив усы, но снаряды легли вкривь и вкось: один просвистел саженях в двух от меня, а второй ударил точно в магический щит. Тот вмиг полыхнул болезненным фиолетовым светом, пошел рябью и начал опасно мигать, давая слабину.

Щербак ответил очередью с тридцатки, хотя патроны тратить было уже лишним: пороховой выхлоп всадников перепугал лошадей так, что те вздыбились, сбрасывая хозяев в снег. А уж по лежачим мы проехались с особым удовольствием, прибавляя ходу, дабы унести ноги из этого проклятого поселка.

Отбежали версту — не меньше — и только тогда остановились, развернувшись лицом к лесу. Надо было перевести дух, оглядеться, да пересчитать оставшихся в живых. А считать-то было, по правде сказать, почти некого. Спустя минуту из дымного марева показался Стеганов — плутал в переулках, бедолага. Его шагоход выглядел как решето: вся броня в отметинах от пуль и осколков, из рваных ран валил густой черный дым. Двигатель стонал, работая на последнем издыхании, с лязгом и надрывом. А тел моих казачат на броне уже не было — видать, стряхнуло их взрывами, остались лежать там, в кровавом месиве поселковых улиц, тихие и холодные.

— Командир, уходи! Не вытянем мы за вами, ходовая в хлам, больше тридцати верст не выжмем! Движок помирает, вот-вот дух испустит, — прохрипел подпоручик, высунувшись из люка. Его лицо, перепачканное гарью, перекосило от бессильной злости. — Мы в лесок отойдем, там и встретим гостей. След в след за нами две «Бочки» чешут — улей мы знатно разворошили! Шесть машин под откос пустили, пехоты положили — не счесть, да два орудия в куски разнесли. Нас теперь с потрохами сожрут, ежели не притормозим!

— Прав он, — отрезал я, не дав Щербаку и слова молвить — просто уперся ладонью ему в плечо, запихивая обратно в кабину. — Сваливай, поручик! Я с ними останусь. Коли «Скомороха» подобьют, за мной по лесам петлять устанут. А труба эта — ты сам видал, как она шагоходы жрет, щит почти в ноль выбила! Сдюжу. И вот что: найди ту падаль, что нас продала, и хлебало ему разнеси в кровь. Не прощаемся!

Я отщелкнул карабин страховочный. Плевать, что Щербак там в кабине матерился, как извозчик — решение было принято. Спрыгнул на мерзлый наст, винтовку к плечу прижал. Щербак колебался недолго — мотор взревел, и машина его рванула по тракту, уходя из-под удара.