Чтение онлайн

В идеале — завербовать кого из наших казачат или Алексеевича. Хотя, кто ведает, может, лагерь давно разогнали, и остался я здесь в полном одиночестве. Прежде всего — разведка: надобно собрать все сведения, уразуметь, что к чему, и лишь потом приступать к выполнению боевой задачи. Коли не могу послужить Отечеству как строевой боец, послужу разведчиком. Ради того придется пойти на жертвы — помочь японцам в их изысканиях. Коли война затянется, а мне не удастся переправить чертежи этих «труб», стоить это будет России многих жизней — и солдат, и, быть может, наших «скоморохов». А ежели удастся — я не только в доверие к Итиро вкрадусь, не только разузнаю все об их новых веяниях, но и свободы себе выторгую, чтоб весточки посылать. А там, глядишь, не только про трубы донесу, но и про шагоходы ихние прознаю. Ведь опосля того, как на простой броне эти трубы обкатают, наверняка начнут палить по корпусам наших затрофеенных машин или по иным подвижным целям. На моем опыте, на моих ошибках будут они наставления новые писать, а я — все это в Россию с потрохами сдам.

Вместо отдыха засел я за книги. Библиотека, которую Итиро милостиво предоставил, вся на японском — сплошь иероглифы, будь они неладны. Читал я с трудом, больше по формулам да чертежам ориентировался. Благо, в картинках японцы недостатка не знали. Книги в основном по артиллерии: справочники по порохам, по снарядам, по калибрам. В одной из последних нашел множество иллюстраций. Забавно: как они сами себя рисовали — лица чудные, расплющенные, словно с боку припеку.

Познаний в языке мне не хватало, чтоб вникнуть во все тонкости, но опыт — вещь упрямая, его не пропьешь. Суть проблемы в их «трубах» я уловил сразу. Две беды: избыток пороху да тяжелый снаряд, что в коротком стволе дури набрать не успевает. Коли ствол глушить — рвет его к чертям, порох-то вмиг сгорает, а металл не держит. А коли не глушить — вся сила пороховых газов впустую уходит, снаряд толкает едва-едва, зато назад, в лицо стрелку, огонь и дым бьют так, что мало не покажется.

Идея в голове сложилась простая, как хозяйское мыло — я, признаться, углядел нечто подобное в одной из тех книжонок. Там чертеж был нарисован, пушка знатная, с подпружиненным казенником, коий срабатывал словно клапан для спуска лишнего духа. Газы, значит, вырываются, заглушку толкают, и лишнее давление стравливается. Мне же мысль пришла куда сподручнее. Коли вставить в трубу сзади заглушку, газы-то ударят прямо в спину стрелку, ежели он орудие на плече держит — того и гляди, покалечит. А ежели поместить в трубу подвижный элемент, скажем, мешок с песком? При выстреле его вышибет, как пробку из винной бутыли! Да, сзади стоять будет опасно — сметет, как ветром, но зато пороховые газы, оттолкнувшись от этой заглушки, с удвоенной яростью навалятся на донце снаряда. Метод этот — проще пареной репы, да в исполнении требует смекалки. Стало быть, орудие выйдет одноразовым, зато рабочим. Моя задача — Итиро подсказать, а там пусть сам голову ломает над расчетами, пущай корпит.

За чтением и раздумьями день пролетел незаметно. Кормили теперь на совесть, даже чайку перед сном поднесли с рисовыми лепешками — диво дивное. Спал я крепко, а форму с себя не снимал — нарочно, чтобы мялась, дабы выглядеть помятым и неряшливым. К утру, когда за мной явились, мундир мой был в таком виде, словно я в нем целую ночь в канаве пролежал.

Итиро, увидав меня, нахмурился, да промолчал. Его куда больше заняло, что на столе я книги оставил. Я пообещал все объяснить в мастерской, да вот беда — наедине нам не пошептаться. В инженерной группе пополнение: всех иностранцев выгнали, остались одни «свои», да теперь их целая орава — два десятка. Мастерская заставлена треногами, на них листы бумаги, чертежи, расчеты, иероглифы — черт ногу сломит в этом творческом беспорядке. На столах — трубы, трубы, трубы… распиленные снаряды да ящички с порохом. А поодаль, на отдельном столе, офицер какой-то колдует над металлическими шарами. Берет один, другой — они искрят, светятся. Видать, крайняя мера: магическую энергию в оружие впихивать — дело дорогое да хлопотное, такому простому солдату в руки не дашь. Ох, и не по себе мне стало от этой картины.

Меня представили собранию как инженера-артиллериста из России, якобы добровольно перешедшего на службу Стране восходящего солнца. Сочинили какую-то заковыристую фамилию, да только велели всем звать меня «Ханган». Итиро позже пояснил с кривой усмешкой: «половина лица». Что ж, я перечить не стал — прозвище как прозвище, и впрямь подходит: глаз левый ничего не видит, а шрам от переносицы до самого виска — любо-дорого глянуть, «украшение» для каторжника.

Я, пользуясь случаем, напомнил ему про горшки и печи. Итиро лишь хмыкнул, заверив, что ни в мастерской, ни на стрельбище печей не водится — так что, мол, не опасайтесь. Я охотно поверил и, не мешкая, изложил свою догадку. Ишь, как все притихли! Даже тот офицер-маг перестал своими искорками играть, повернулся, слушает.

— Не могли бы вы… нарисовать? — проскрипел один из них на ломаном русском языке, подтаскивая треногу с чистым листком бумаги.

Я кивнул, взял карандаш и давай чертить: труба, в ней снаряд, заряд пороху, а следом — мешок с песком для задержки. На втором листе изобразил уже сам процесс: выстрел, мешок вылетает назад, а снаряд, движимый сжатыми газами, — вперед.

В мастерской воцарилась тишина, будто не стало никого. Лишь Итиро тихо выругался по-японски, глаза его блеснули алчным огнем. Огляделся по сторонам, схватил первый попавшийся стол, смахнул с него чертежи и трубы, да как закричит, раздавая команды! Засуетились японцы, замелькали мундиры. Не прошло и пятнадцати минут, как я переступил порог мастерской, а кажется — уже столкнул их прогресс на пару шагов вперед. И то ли еще будет, господа-товарищи…

Все чаще со мной изъяснялись на языке этих узкоглазых, благо волей-неволей пришлось к нему приноравливаться. Попытки привить мне их культуру — все эти церемонные чаевничания да чтение стишков — я пресекал на корню, предпочитая сидеть на лавке перед домом. Выход в люди мне дозволяли, но лишь под надзором солдата. Бедняга каждый раз вытягивался в струнку, завидев золотые звезды на моих погонах, однако в глазах его читалось смятение: вместо положенного щегольского мундира передо мной он видел китель мятый, расстегнутый, а под ним — серую рубаху, в пятнах несмываемого мазута и порохового нагара.

— Ойся ты, ойся, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся, — напевал я себе под нос, с усмешкой поглядывая на своего конвоира. Тот, разумеется, ни слова не понимал, но, чуя начальство, натянуто лыбился в ответ.

Из всего их местного быта хоть какой-то интерес вызывала лишь борьба, да и та — сущая нелепица. Место для схваток облюбовали свое: в твердой земле выкапывали круглую канавку, очерчивая ристалище, а саму почву густо посыпали песком да солью. У края круга ставили стол, за коим чинно усаживались высокородные офицеры. Главным у них был тот самый, что с магическими шарами колдовал, судя по погонам — капитан. По бокам от него — подпоручики, те самые, с парой золотых звезд, как у меня, только с красными кантами. Остальная челядь стояла поодаль, шагах в десяти, дабы не мешать атлетам готовиться.

Бойцы выходили парами, раздетые донага, прикрытые лишь какими-то замысловатыми повязками, кои хитро оборачивались вокруг чресел и промеж ног — вид, прямо скажем, дикарский. Особенно они жаловали толстопузых молодцев, кои, видать, знали толк в еде. По первости я правил и вовсе не уразумел: два амбала вцепились в пояса друг другу, обнялись, как родные братья, и давай толкаться, пытаясь выпихнуть противника за черту. Ни тебе удара в челюсть, ни честного захвата — просто стоят, обнимаются, да кряхтят. Смех, да и только!

— Желаете попробовать? — проронил Итиро, приметно осклабившись.

— У нас, мил человек, принято в морду бить, а не за исподнее друг друга тягать, — усмехнувшись, я мотнул головой в знак отказа.

— Ну, коли так жаждете, можете попробовать помахать кулаками. Правда, у нас сие делается в кругу, но думаю, для вас мы сделаем послабление, — в его улыбке сквозила такая подлая хитринка, что сразу стало ясно: затеял он какую-то пакость. Эта хитрая бестия явно задумала меня посильнее уязвить, решив выставить против какого-нибудь местного «кулачного бойца», дабы потешить офицерское собрание.