ЛЮБЛЮ
Шрифт:
ла принесите справку, что действительно у нас живёте».
– Да, я знаю, – вторила ему женщина с дыней в руках. – Они
пригреваются, где получше.
Степан хотел пройти через вагон в другой тамбур, но только
сделал несколько шагов в том направлении, дверь, к которой он на-
– 233 –
правлялся, открылась, и из неё вышел ему навстречу просящий ми-
лостыню. Неожиданно дерзко войдя в вагон, этот просящий стал пе-
ресчитывать выручку, полученную в предыдущем вагоне и одновре-
менно с этим, дурным, наглым, гортанным голосом, рассказывал
свою легенду:
– Дорогие маменьки и папеньки, – начал сорокапятилетний
дядька явно не для него сочинённую сказку. – Год назад, когда я и моя
сестра спали в собственном доме, случилось короткое замыкание, и
возник пожар. Я получил тяжёлые ожоги и успел выскочить из дома, а
родная моя сестра не успела выскочить из дома и, получив тяжёлые,
ожоги сгорела. Подайте, кто сколько может на дорогу и лечение.
С этими словами он пересчитанные деньги сунул в карман и
двинулся вперёд. Не дойдя трёх шагов до Степана, дядька остановил-
ся и стал осматривать его с ног до головы колючим взглядом. Осмотр
закончился пристальным всматриванием в глаза. Степан также с ин-
тересом осмотрев наряд «нищего», остановил свой взор на хитрых
глазах проходимца. На протяжении нескольких секунд оба смотрели
друг другу в глаза, словно соперничая, и вдруг в глазах говорившего
«папеньки и маменьки» что-то дрогнуло. Вопреки правилам, «сын ва-
гона» смутился, повернулся кругом и выбежал в ту же дверь, в какую
вошёл. Что так смутило человека просящего на лечение, никто и не
понял. Не понял и Степан, так и оставшийся стоять среди вагона.
Степан ехал на малую родину.
Ему вспомнился деревенский дом, в котором он родился и про-
вёл раннее детство, синенькие, резные наличники, забор заросший
вьюном, вековые ивы в три обхвата, древние, как мир, но продолжав-
шие жить и зеленеть, лес, к которому стоило только подойти, как он
начинал шелестеть листьями, словно приветствуя.
Пять лет прошло с тех пор, как он в последний раз приезжал к
матери.
Выходя из электрички какие-то добродушные люди дали ему
пакет с ванильной пастилой, при этом сказав зачем-то, что заяц по-
казахски «коян». С этим пакетом Степан в деревню и пришёл.
Не узнал деревни.
Там, где предполагал увидеть заросли черёмухи, были только
пеньки. Вековые ивы рассохлись и развалились. Всё казалось чужим,
– 234 –
непривычным. Дорога, проходящая через деревню, была разбита, поя-
вились лужи, которые не просыхали, грозя со временем превратиться
в маленькие, тухлые, болотца. Всё это подействовало на Степана уд-
ручающе.
У дома лаем встретила незнакомая белая собачонка. Правда, ко-
гда он высыпал ей пастилу из пакета, и та съела её, то сразу же лаять
перестала, а стала вилять хвостом и отзываться на кличку «Коян», ко-
торую тут же ей Степан и подарил. Под далеко не синенькими, облу-
пившимися наличниками не было цветов, как прежде, а рос бурьян,
крапива с лебедой. Вьюна на заборе тоже не было, была навешана
всякая дрянь: стеклянные банки, ржавые обручи, проволока. Только в
доме всё осталось таким, каким помнилось Степану с детства. Бле-
стящая никелем железная его кровать, белые подушки, белоснежные
подзоры, и русская печь, тоже белая. Дом внутри был не крашен, бу-
магой не обклеен, были обычные брёвна, с торчавшей между ними
паклей. На окнах были длинные, голубые занавески, длинными дела-
лись из расчёта, что сядут, но они не сели, так и остались длинными.
Как много всё это ему говорило и как взволновало в первый момент,
но приятные волнения долгими не были, снова посетила грусть. Мать
совсем превратилась в старуху, и хотя лицо её всё ещё оставалось
чистым и красивым, было заметно, что уже вошла она в ту пору жиз-
ни, название которой – старость. Не ожидая увидеть, и не желая ви-
деть её такой, Степан опять впал в тоску и уныние.
Через полчаса, после того, как перешагнул порог, он уже сидел
за накрытым столом, будучи переодетым в свитер и чёрные брюки.
В углу, перед иконою, горела лампадка. В том же углу, на полу,
стояла заряженная мышеловка с приманкой, кусочком сала, а точнее,
с корочкой, шкуркой от сала. Висевшие на стене ходики громко ти-
кали. Рядом с ходиками, в раме под стеклом, помещалась большая
семейная фотография, на которой была мама, отец и Степан в воз-
расте одного года, уверенно сидевший на сильных, отцовских руках.
В этой же раме, под стеклом, в нижнем левом углу, была фотография
смеющегося отца, стоящего на Красной площади, на фоне собора Ва-
силия Блаженного.
На столе, за которым сидел Степан, стояли тарелки с солёными
огурцами, квашеной капустой и калиной-ягодой, сделанной без сахара