Маскарад
Шрифт:
– Крипи, – отрывисто бросил он, – спускайся в рубку управления. Возьми оружие и запрись. Сиди там, пока я не вернусь. И никого не впускай!
Он пристально взглянул на старика.
– Всё понял? Никого не впускай! Стреляй, если придётся. Но чтобы никто не прикоснулся к пульту!
Глаза Крипи вылезли из орбит, он судорожно сглотнул.
– Будут неприятности? – дрожащим голосом спросил он.
– Не знаю, – рявкнул Крейг, – но намерен это выяснить.
Внизу, в гараже, Крейг в ярости уставился на свободное место.
Прыгун Пейджа исчез!
Бормоча ругательства, Крейг подошёл к стойке с кислородными баллонами. Замок выглядел целым. Вставил ключ. Крышка откинулась, открыв баллоны – все до единого, аккуратные ряды, всё ещё подсоединённые к зарядным линиям. Крейг замер, почти не веря своим глазам, глядя на баллоны.
Все на месте. Это означало, что Пейдж уехал на прыгуне с недостаточным запасом кислорода. Что он умрёт где-то среди испепеляющих пустошей Меркурия. Что он может сойти с ума, оставить прыгуна и уйти в пустыню – безумный, бредущий неведомо куда, как тот человек, найденный возле станции на Сумеречном поясе.
Крейг отвернулся от баллонов и застыл: мысли вихрем кружились в голове. Искать Пейджа бессмысленно. Проклятый дурак, скорее всего, уже мёртв. Чистой воды самоубийство, вот что это такое. Безумие. И ведь он его предупреждал!
А у него, у Крейга, есть работа. Там, у пространственного разлома, что-то произошло. Ему нужно отбросить мучительные подозрения, не дающие покоя. Он должен кое в чём убедиться. Нет времени разыскивать мёртвого человека, проклятого дурака, покончившего с собой. Он и был-то ненормальным с самого начала. Любой, кто вообразил, что сможет поймать Свечи…
Яростным движением Крейг перекрыл один из кранов магистрали, закрутил вентиль баллона, отсоединил муфту и вынул баллон из стойки. Тяжёлый. Иначе не выдержать давление в двести атмосфер.
Когда он направился к вездеходу, Матильда неторопливо спустилась по пандусу с верхнего этажа и принялась тереться о его ноги. Крейг споткнулся, чуть не упал, чудом удержал равновесие и отругал Матильду с мастерством, отточенным долгой практикой.
– Мя-я-я-у-у, – поддержала разговор Матильда.
На солнечной стороне Меркурия есть что-то ирреальное, некая аномалия, скорее ощутимая, чем видимая.
Здесь Солнце в девять раз больше, чем с Земли, а термометр никогда не показывает меньше шестисот пятидесяти градусов по Фаренгейту. На чудовищной жаре, под испепеляющими излучениями Солнца, люди вынуждены носить скафандры из фотоэлементов, ездить в машинах из фотоэлементов и жить в энергоцентре – практически в огромном фотоэлементе. Потому что электричество утилизировать можно, а тепло и радиацию – зачастую нет.
Здесь скалы и почва рассыпались в пыль под ударами жара и радиации. Здесь горизонт близок – всегда маячит прямо перед тобой, словно бездонный обрыв.
Но не это делает планету столь чуждой. Скорее, дело в странном искажении линий: порой его будто бы видишь, но никогда не уверен до конца. Возможно, источник этого ощущения – сам факт, что масса Солнца делает прямую линию невозможной, создаёт напряжение, искривляющее магнитные поля и возмущающее саму структуру пространства.
Курт Крейг чувствовал эту странность Меркурия, пока мчался по пыльной равнине. Вездеход прыжками пронёсся по небольшому озерцу расплава, разбрызгав его шипящими полотнищами. Свинец – или, может, олова.
Но Крейг едва это заметил. В мозгу пульсировали тысячи ещё не сформулированных вопросов. Глаза, окружённые гусиными лапками морщин, щурились сквозь защитный фильтр, следя за колеёй, оставленной машиной Кнута. Тихо шипел кислородный баллон, булькал смеситель атмосферы. Но в остальном было тихо.
Вой ужаса и отчаяния разорвал тишину. Крейг рывком остановил прыгуна, вскочил с сиденья, рука метнулась к пистолету.
Из-под металлической койки, прикрученной в задней части машины, выбрался Растус; белки глаз сверкали, как мишени.
– Боже ж ты мой! – взревел он. – Где это я?!
– Ты в вездеходе, в шестидесяти милях от Центра, – отрезал Крейг. – А я хочу знать, какого чёрта ты здесь оказался.
Растус сглотнул, поднимаясь на колени.
– Понимаете, босс, дело такое, – залепетал он. – Искал я Матильду. Эта кошка с ума меня сводит. Всё время в холодильник залезает. Ни на секунду её одну не оставить. И вот она опять пропала…
Он с трудом встал на ноги, и в этот миг бутылка выскользнула у него из кармана и разбилась вдребезги о металлическую дверцу. Бледно-янтарная жидкость растеклась по осколкам.
Крейг глянул на останки бутылки:
– Значит, искал Матильду, а?
Растус рухнул на койку, обхватив голову руками.
– Нет смысла врать вам, босс, – признал он. – Никогда не выходит. Выпил я. Чуточку, самую малость. И заснул.
– Ты спрятал бутылку, утащенную у Крипи, в вездеходе, – сухо констатировал Крейг, – и напился до беспамятства.
– Ничего не могу с собой поделать, – простонал Растус. – Старый бес попутал. Не могу удержаться от бутылки. Это всё старина Меркурий виноват. Проклятая планета. Ничто здесь не так, как надо. Солнце вытягивает внутренности из пространства. Играет с вещами, пока они не перестают быть сами собой…
Крейг кивнул, почти с сочувствием. Вот в чём беда. Ничто на Меркурии не остаётся неизменным. Из-за огромной массы Солнца свет искривлялся, пространство деформировалось и вечно грозило сдвинуться, базовые законы требовали поправок. Сила двух магнитов не всегда была одинаковой, притяжение между двумя электрическими зарядами менялось. И что хуже всего – поправка, верная в одну минуту, не действовала в следующую.
– Куда мы теперь, босс?
– Мы едем к пространственному разлому, найденному Кнутом, – сказал Крейг. – И даже не думай, что я поверну назад и отвезу тебя домой. Ты сам в это влип, понял?