Чтение онлайн

Зрение вернулось к вечеру — целители F7 и сам Токей хлопотали над ним до сумерек, и Токей, латая выжженные глаза, был бел и зол, и ругался сквозь зубы на дряхлые системы, на кураторов, на весь свет, и в ругани этой Сэт ясно слышал страх за него и оттого молчал, не мешая другу выговориться.

К ночи он уже различал свет, мутно, как сквозь воду, а к утру обещали полное. Но не возвращённое зрение занимало его, лёжа в темноте F7, — занимало то, другое, что он узнал о себе на сером круге и чего теперь было не забыть обратно.

Синкай пришёл поздно, когда все уже спали, сел у койки, усталый, ссутуленный, и долго молчал, и Сэт по течению — глаза ещё не видели — чувствовал, как тяжело, как тревожно идёт в профессоре сила.

— Я должен был остановить аттестацию, — сказал Синкай наконец, тихо. — Когда тебя ослепило. По всем правилам — остановить и наказать обслугу. Я не остановил. Знаешь, почему?

— Нет, — сказал Сэт.

— Потому что я уже видел это однажды. — Синкай говорил медленно, будто каждое слово давалось ему через силу. — Слепого, который видит. Давно, очень давно, в записях, которые на нашем Пути передают из уст в уста, потому что переписывать их боятся. Про первого — про того, второго огненосца за двести лет, про которого написали книгу. Говорят, он тоже однажды ослеп — и не ослеп, что темнота была ему не помехой, а дверью. — Усталые глаза профессора нашли в полумраке лицо Сэта. — Я всю жизнь думал, что это притча. Красивая легенда нашего нищего, проклятого Пути, чтоб было чем гордиться. А сегодня я увидел тебя в круге — слепого, держащего вторую дановскую ступень, говорящего «я вижу не глазами», — и понял, что это не притча. И мне сделалось очень страшно, Миккон. Потому что если это не притча про того, первого, — значит, и всё остальное, что про него говорят, может быть не притчей. А остального я тебе пока не скажу. Рано. Ты ещё не готов это вынести.

— Чего — остального? — спросил Сэт, и сердце у него зашлось.

— Спи. — Синкай поднялся, и в голосе его была та страшная усталость человека, который знает слишком много и боится сказанного. — Ты сегодня прошёл за месяц путь, на который кладут жизнь, и прошёл через тьму, как идут немногие. Этого на одну ночь довольно. — Он помолчал у двери. — Только запомни одно, на будущее, от старого профессора, который видел больше, чем хотел бы. Тебя ведёт что-то, чего ты не выбирал. Оно сильнее тебя и старше. Это и дар, и беда — Чджа, я слышал, уже говорил тебе так, и Чджа прав. Дар в том, что оно знает дорогу. Беда в том, что дорога эта не твоя, и в конце неё стоит не то, что выбрал бы для себя ты. — Он открыл дверь. — Но это потом. Спи. Ты заслужил хороший отдых.

Он ушёл, а Сэт лежал в темноте, что больше не была для него темнотой, и смотрел тем, что видело течение, на спящего в самой своей глубине — на то тёмное и древнее, к которому вчера обернулся, и сегодня, после круга, после слепоты, после Синкая, ему впервые ясно показалось, что спящий стал ближе, что между ними осталось меньше расстояния, что дверь, распахнувшаяся под грудиной, ведёт не в комнату, а вниз, по лестнице, в самый низ, где кто-то очень давно положил для него — для него одного, через бездну долгих лет — то, что Сэт начинал, не желая того, вспоминать.

Он не знал ещё ни имени этого спящего, ни цены, которую за него спросят. Он знал только, что отступать уже поздно — дверь не закрыть, тьму не разучиться видеть, и тот, к кому он обернулся, обернулся на него в ответ.

Он лежал в темноте и вспоминал всё, что свалилось на него за этот месяц, перевернувший его жизнь — Лиссу и её выбор, Токея, тратящего себя по капле, Юки с её расплывчатостью, странный туман у кромки поля, слова Чджа и Синкая, про то что его ведёт нечто древнее и невероятно сильное, — и впервые все эти разрозненные нити свелись для него в одну, ещё безымянную, но уже несомненную: с ним происходит не цепь случайностей, а что-то задуманное, давно, кем-то, кого он не знает.

Впервые за свои восемьнадцать лет Сэт не отгонял воспоминания детства, в которых не было ничего хорошего, а напротив, шёл им навстречу не отворачиваясь, потому что лишь так он, оказывается, мог увидеть что-то по настоящему. Холодные коридоры приюта, где за каждым углом мог ждать его старший, который приходил учить не чувствовать боли, снова и снова. Не отгонял, потому что понял, где-то в этом прошлом лежит ключ ко всем загадкам — к огню, к зрению, к тому, что спит у него внутри.

'Дитя не помнит, кем оно было до себя.

Но то, что было до дитя, помнит его'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Глаза зажили к утру, как и обещали лекари, мутная пелена сошла, вернулись краски, корпус F7 проступил из тумана привычной своей теснотой, — но Сэт, проснувшись зрячим, не спешил открывать глаза по-настоящему. Он лежал в полумраке, слушал привычное дыхание Токея, и впервые за восемнадцать лет сам, по своей воле, шёл туда, куда не ходил никогда — назад, в темноту памяти, в Дом.

Так его и звали — Дом, без имени, без номера, просто Дом, серое длинное строение на окраине, где растили тех, у кого не было никого. Сэт не помнил, как туда попал, он был там всю жизнь, сколько себя помнил, и «всегда» начиналось с холода.

Холод он помнил раньше лиц.

В Доме всегда было холодно — экономили на тепле, как экономили на всём, что доставалось безымянным, холод этот Сэт помнил кожей прежде, чем запомнил матрону, прежде, чем помнил собственное имя, которое и именем-то не было, так, отметкой в книге: Миккон, по названию квартала, где его подобрали. Дети без родни не выбирают фамилий — им их выдают, как выдают койку и серую робу, по тому, что под рукой.

Он был мал и тих, и тихим стал не сразу — поначалу, как все малыши, плакал, когда было больно или страшно, а больно и страшно в Доме было часто. Но плач в Доме не помогал, плач делал хуже, ведь на плачущего слетались старшие, как слетаются на подранка, потому что плачущий — слабый, а слабого в Доме обирали и били не из злости даже, а по простому звериному закону, по которому сильный берёт у слабого всё, что плохо лежит, а слабее всех лежит тот, кто плачет.

И маленький Сэт сделал единственное, до чего сумел додуматься, — перестал плакать. Не сразу, сначала много пережив. Он учился этому, как учатся ремеслу, ночь за ночью, глотая то, что рвалось наружу, загоняя его вглубь, в темноту, откуда оно не могло выдать его старшим. Болит — молчи. Страшно — не показывай. Отняли еду — отдай, не цепляйся, цепляющийся получает вдвое. Он научился стоять, когда хотелось упасть, и не отворачиваться от удара, потому что отвернувшийся подставляет затылок, а это хуже. Старшие быстро поняли, что приютыша Миккона бить скучно: он не плачет, не бегает жаловаться, стоит себе серый, никакой, просто смотрит, — и понемногу отстали, переключились на тех, кто давал им то, ради чего бьют, — слёзы, потеху.

Так Сэт выучил первое своё умение, главное, на котором стояла потом вся его жизнь: быть незаметным — серым, тенью у стены, которую не трогают, потому что с тени нечего взять и неинтересно её мучить. Он вжимался в задние ряды, в углы, и научился исчезать, не сходя с места, — и это спасало его в Доме, и спасало в школе, и спасло бы, наверное, всю жизнь, не случись Академии, не случись Лиссы, Чджа, огня.

А второе умение пришло само, из первого, и его Сэт долго не считал умением — считал, как всё своё, уродством.