Чтение онлайн

А отсвет, мелькнувший у ладоней, Сэт убедил себя, что выдумал. Так было проще, так было безопаснее, ведь выдуманное не делает тебя порченым.

По ночам, когда Дом спал, Сэт уходил в общую комнату, к старому, латаному экрану, и смотрел бои.

Это было единственное, что в Доме давалось даром и не отнималось, — дальние трансляции с мировых арен, с виртуального Колизея, где Рыцари эволюции бились перед целым человечеством. Спать Сэт не умел — в темноте спальни приходило всё то, что он загонял вглубь днём, — и потому уходил к экрану и смотрел, ночь за ночью, год за годом, как дерутся те, кому он никогда не будет ровней.

Сперва он просто смотрел, как смотрят сказку. Потом, незаметно, стал видеть: то самое зрение включалось и тут, перед экраном, и Сэт переставал следить за тем, кто кого бьёт, и начинал видеть, почему — как один бережёт ногу, а другой любит лишний замах, как сильнейший проигрывает оттого, что красуется, а слабейший берёт тем, что движения его скупы и эффективны. Он научился предсказывать исход за ходы вперёд и проверял себя ночь за ночью. Ошибался всё реже, и не знал, что этими ночами у латаного экрана растит в себе то единственное, что выведет его однажды из тени, — голову.

И был среди бойцов один, которого Сэт выделил и полюбил тихой, безнадёжной детдомовской любовью, какой любят недостижимое. Кэйн Безмолвный. Он не был ни самым сильным, ни самым быстрым. Он был — другим. Он никогда не добивал: сваленного противника, беспомощного, того, кого правила и толпа позволяли домучить, Кэйн отпускал — отступал на шаг и ждал, пока тот встанет, и только тогда продолжал, а если тот встать не мог, заканчивал бой, не тронув лежачего. Толпа свистела, толпа хотела крови, а Кэйн Безмолвный отворачивался от поверженного и уходил, и в этом отвороте было больше силы, чем во всех добиваниях, какие Сэт видел от других путей.

Маленький Сэт, у которого годами на глазах сильные добивали слабых просто потому, что могли, смотрел на Кэйна и впитывал, сам того не зная, ось, на которой встанет потом вся его жизнь, что сила, которая добивает, — мелкая сила, что настоящая сила в том, чтобы мочь и не добить, что страшно не быть слабым — страшно, имея силу, стать таким, как Кувалда. Он не сумел бы тогда сказать этого словами, но он смотрел на Кэйна каждую ночь, и где-то глубоко, рядом с загнанными слезами, с дурным глазом, с выдуманным огнём, складывалось то, что много позже назовут его кодексом, а тогда было просто немой детской верностью человеку с экрана, который не добивал.

Матрона Гелла не была злой. Сэт понял это только теперь, взрослым, лёжа в полумраке F7.

В детстве он считал её каменной. Суровая, усталая, вечно занятая, она растила полный Дом безымянных на гроши, которых не хватало ни на тепло, ни на еду, ни тем более на ласку, и ласки в ней не было — ласку она, верно, израсходовала всю на первых своих питомцев, ещё до Сэта, а к его времени осталась одна сухая, жёсткая обязанность. Она не била и не давала спуску бьющим больше, чем могла, она просто тянула воз, и дети были для неё кладью, которую надо довезти до совершеннолетия живой, а уж целой или побитой — как выйдет.

Но один раз — Сэт помнил это смутно, как помнят сны, — Гелла застала его ночью у экрана и не прогнала. Постояла в дверях, глядя, как маленький приютыш разбирает чужой бой, и сказала что-то, чего Сэт тогда не понял, а теперь, спустя годы, перебирая воспоминания, услышал по настоящему: «Ты не отсюда, Миккон. В тебе сидит что-то не наше. Не дай им внушить тебе, что это порча. Они так говорят про всё, чего не понимают и боятся». Она ушла, а наутро была прежней — каменной, сухой, занятой, — и больше никогда об этом не заговаривала. Но каждый раз при Сэте незначительно менялся рисунок течения энергии в ней. Сэт тогда и этого не понимал, а теперь, вспомнив даже те странности вдруг осознал, что это запертые внутри чувства матроны показывались ему. Не осознанно, даже не в тот, самый нужный ему, момент, а спустя годы в его воспоминаниях.

Когда Сэт уходил из Дома в школу, а после в Академию, Гелла проводила его до ворот, оглядела сухо, с ног до головы, и сказала на прощание то, что он принял тогда за последнюю жестокость, смотря лишь на внешнее: «Не возвращайся». Без тепла, без напутствия, одно это.

И только теперь, на узкой койке F7, пройдя слепоту и прозрение, он понял, что это было не жестокостью, а единственной, разливающуюся внутри неё нежностью, на какую Гелла была способна. Не возвращайся. Не неси сюда то, чем ты можешь стать, здесь для тебя ничего нет, кроме холода, старших и дурного глаза, вырвался — не смей оглядываться, не смей тосковать по этой яме, иди и не возвращайся, потому что возвращаются только сломленные. Это было благословение — самое суровое, самое сухое из благословений, но благословение.

Сэт открыл глаза.

Корпус F7 стоял вокруг, тёплый по-своему, латаный, как тот экран, как вся его жизнь. Рядом ровно дышал Токей — Токей, который лечил ему выжженные глаза до сумерек и злился от страха. Где-то спала Юки, как и он когда-то, прибившаяся к теплу. Где-то наверху, в клановом крыле, просыпалась Лисса, которая выбрала его вопреки всему, чему её учили, проявив значительно больше смелости, чем когда-либо приходилось Сэту. Этого всего у маленького приютыша Миккона не было и быть не могло. А теперь было.

Он лежал и складывал, впервые, то, от чего всю жизнь отстранялся, от чего бежал зажмурившись. Иммунитет к боли — оттуда, из Дома, из ночей, когда он учился не плакать. Умение видеть не глазами — оттуда же, с той холодной плитки, где боль впервые стала картой, прорезавшемся талантом. Одиночество — из того дня, когда он шагнул из тени за Тёрна и навсегда сделался для всех приютышей порченым. Голова — из ночей у латаного экрана. Кодекс — от Кэйна, который не добивал противников, проводя бои по своим, внутренне установленным законам. И огонь — огонь тоже был с ним всегда, с того единственного детского раза, который он велел себе заместить выдумкой, потому что выдуманное не страшно.

Ничего из этого не свалилось на него в Академии — всё это было в нём с младенчества, с холодов детдома, прежде всякого Пути. Чджа сказал: ты будто умел до меня, до всякого учителя. Синкай тоже заметил, что его ведёт что-то древнее и сильное. И вот теперь, пройдя открыто по своей памяти, не отворачиваясь, Сэт понял, что они правы оба, и понял больше, что «спящий» под грудиной, к которому он обернулся на сером круге, спал в нём не год и не два — он спал в нём всю жизнь. Он был с маленьким Сэтом на холодной плитке, и в умывальне, где Сэт встал за Тёрна, и у экрана в приюте, — ждал, терпеливо, через бездну долгих лет, когда мальчик вырастет настолько, чтобы наконец повернуться и понять, что тот внутри вовсе не выдумка.