Чтение онлайн

Так что, действие надолго не затянулось. Только эти девять человек: Борис, Дарий, Вильгельм, турок, англичанин, француз, индус, японец и китаец. Остальные подчинены им — нормальная пирамида власти.

Закончив с ними, я, властным взмахом руки, таким, какого даже сам от себя не ожидал, отпустил-выпроводил всех из зала… Всех, да не всех.

Ушли только обычные Одарённые и Бездари. А вот Разумники все остались. И вот эти смотрели на меня, как на Бога! Буквально! Их взгляды полнились такими восторгом и обожанием, они просто пожирали меня глазами. Не будь всё происходящее сном, меня бы передёрнуло от такого. И даже тряхонуло.

А во главе этих восторженных фанатиков стоял никто иной, как… Кобаяси Ямато. Мой дед. Пусть, лично его самого мне встречать в жизни не приходилось, но на портретах и фотографиях я это лицо видел не раз, и в семейных альбомах, в исторических хрониках, и на страницах учебников, повествовавших о событиях номерных Мировых Войн.

— Господин! — с радостью и почтением в голосе обратился он ко мне. Дед к собственному внуку: «Господин»! Бред полнейший. Не было бы это сном, я бы серьёзно усомнился в его рассудке… или своём. — С возвращением, Господин, — продолжил он, кланяясь. — Мы так ждали Вас!

Я встал со своего трона, подошёл и покровительственно-ободряюще положил ему на плечо руку. Похлопал и молча пошёл дальше.

— Все новости и разговоры потом, — бросил я на ходу, не оборачиваясь к нему. — Сегодня великий день. Не порть мне его. Все дела завтра.

А дальше… дальше был пир. Почти классический. То есть: ломящиеся от жратвы и выпивки столы, смех, музыка, танцы… Но именно пир, а не какой-нибудь «бал» или «светский вечер». Нет, здесь не было ни утончённостей, ни аристократизма, ни изящества, ни этикета… ни журналистов. Тут гоготали во всё горло. Тут жрали и рыгали, тут рассказывали скабрезные анекдоты, шлёпали пробегающих служанок по аппетитным задницам и снова гоготали.

Что примечательно, женщин, кроме обслуживающего персонала, здесь не было. Ни жён, ни дочерей. Детей, несовершеннолетних тут вообще не было: только взрослые мужики жрали, играли, ржали и веселились. Настолько, что тут даже «без галстуков» станет слишком уж мягким эвфемизмом, не отражающим всего уровня этого мероприятия.

И, что удивительно, я был на этом пиру совершенно своим и в «своей тарелке». Я ел руками жаренное мясо прямо с кости. Пил красное вино. Гоготал вместе со всеми над грубыми скабрезностями… своего отца. И подначками деда.

Сюр…

Потом, сон совершенно закономерно и предсказуемо скатился к откровенной эротике: я, оставив остальных продолжать пировать и веселиться, удалился в свои покои, где уже поджидала Мари. В моей кровати. Имевшая на себе из одежды одну только красную шёлковую ленточку, которой затейливо были перевязаны её соблазнительные изгибы, оставляя едва-едва прикрытыми только самые-самые занимательные места её стройного юного, но такого сочного тела.

— С днём рождения тебя, Юра! — промурлыкала она, когда я вошёл в комнату и ненадолго остановился перед кроватью. — Не думай, что я забыла! — кокетливо похлопала она ресничками, будто бы ничего и не случалось между нами. Будто бы и не было того некрасивого расставания в скалах. Будто бы в воздухе никогда те злые слова: «Ты сам виноват!». Будто бы она никогда меня не предавала и не бросала, не оставляла на смерть, на растерзание посланным за моей головой убийцам из Совета. Будто я никогда не говорил ей: «Прощай». Не считал её мёртвой для себя. — Так чего ты ждёшь? — постаралась максимально обольстительно улыбнуться Мари. — Разверни же скорей свой подарок!

Но это сон, это не жизнь. Во сне мы не всегда управляем своими действиями. Чаще, наоборот, являемся лишь пассивными зрителями внутри своего «тела», какую бы лютую дичь это тело не творило в люто сюрреалистичном мире странных обстоятельств. Да и… сон — это место (или состояние), в котором можно не сдерживать своих желаний, настоящих или подавленных, скрытых.

И я солгу, если скажу, что не тосковал по ней. Скажу, что не болело сердце. Скажу, что ни разу не грыз подушку, вспоминая её и наше расставание. Скажу, что не мечтал именно об этом: что бы того момента просто не существовало.

И, уж, хотя бы в своём собственном сне, я могу не терзать себя «правильностью» и «выполнением однажды принятых решений», а просто отдаться своим простым и, даже, низменным желаниям. Просто, ни о чём не задумываясь, пойти вперёд, «развернуть подарок» и трахнуть-таки свою первую любовь, о которой мечтал долгими годами.

И я ничего не стал говорить. Просто пошёл и просто трахнул…

* * *

Это был долгий сон. Очень красочный. Очень подробный. Очень запоминающийся. Бредовый, конечно, но очень интересный. Правда, зудела на краю сознания какая-то раздражающая, смутная, неясная мысль. Даже не мысль, ощущение…

Но сон продолжался. И в нём был не только мир странный, дикий, но и я сам отличался от себя обыкновенного. Делал не то, что делал бы обычно. Говорил не то, что хотел бы сказать. Вёл и держал себя иначе…

К примеру, с той же Мари: будь всё взаправду, я не притронулся бы к ней и пальцем. Был бы с ней вежлив предельно, и так же предельно холоден — я не прощаю предательства. И не забываю его. Но здесь, я просто набросился на неё. Без лишних слов, без лишних нежностей. И терзал её. Властно, собственнически, жадно и грубо.

Правда, не долго. Она не смогла бы долго — ведь это был её первый раз. Разогрел, «сорвал цветочек», довёл до первого в её жизни оргазма, полежал минут пять в обнимку, позволяя перевести дух. Дал Ментальную команду «спать» и оставил лежать в кровати, одну.

А сам… мне было мало. Я хотел ещё. Такая неопытная девчонка просто никак не могла дать мне того, что мне было нужно. Физически не способна.

Вообще, вёл себя, как оголодавший зверь. Или вырвавшийся в самоволку на берег моряк дальнего плавания. Или зэк, сбежавший из-под стражи. Либо получивший досрочное освобождение. Я отрывался! С жаром, с пылом, с яростью и жадностью. Как до того жрал и пил на пиру, сметая всё, до чего дотянутся руки. Так же вёл себя и в постели.

И я хотел ещё.

Не знаю, куда я пошёл — плохо ориентируюсь в Московском Дворце, ведь в нём редко бывал — только на торжествах каких-то крупных и нечастых. Жили-то Долгорукие в другом здании внутри Кремлёвских стен. Кажется, в какие-то из гостевых апартаментов. Туда, где меня ждала другая женщина. Значительно опытнее и старше той, из постели которой я только что выпорхнул неудовлетворённым. Правда, звали её так же — Мария. Только, не Фёдоровна, а Дмитриевна… Семёнова.

Говорю же — сон! И сюрреалистичность его просто зашкаливает. Однако, от этого же он только интереснее. Чем более дикие в нём повороты, тем увлекательнее.