Свадебное проклятье
Шрифт:
— Сама удивляюсь. — Подумав, добавляю наставительно: — Значит, подарок был сделан от души!
— А вот пионы обычно облетают очень быстро! — поспешно информирует Маркус и начинает хохотать одновременно со мной — чуть ли не впервые за все время знакомства я вижу его искреннюю улыбку. Ему идет.
Кстати, насчет пионов: сегодня мне слегка польстили, ведь белые пионы — символ юной, красивой, умной и талантливой девушки. А я уже не слишком молода, да и талантов никаких особо не наблюдается.
Разве что в коллекционировании срывающихся свадеб.
Вряд ли, конечно, Чэн изучал значение цветов специально; вероятнее всего, посоветовал продавец в магазине…
Внезапно вспоминаю.
— Вы говорили, что как-то видели меня в отцовском офисе. Уже знали меня в лицо? Откуда? Вы же пока еще не вели дела с нашей компанией… Так тщательно изучали нашу семью? Готовились?
Маркус чему-то усмехается.
— Изучал, но нет. Тогда — не знал. Просто спросил, кто вы, у секретаря вашего батюшки.
Гляжу с сомнением. У меня нет серьезных претензий к собственной внешности, но все же я не из тех, на кого непременно оборачиваются на улице и у кого все подряд пытаются раздобыть контакты, напрямую или окольными путями. Любовь с первого взгляда? Как-то уже тоже не верится…
Чэн веселится теперь откровенно.
— Тот ваш визит просто невозможно забыть! Он был очень… э-э-э… громким.
Я еще некоторое время соображаю, а потом чувствую, как кровь приливает к щекам.
Ох. Кажется, поняла!
…Тогда ректор Шин, которому без малого восемьдесят, и с которым у нас прекрасные отношения (мы частенько собираемся в его кабинете на чаепитие и обсуждение классических «фу» и «ши»[1]), неожиданно вызвал меня к себе и сообщил, что у колледжа возникли трудности с очередной аккредитацией, поскольку теперь здесь работает некая… крайне нежелательная персона. При этом он так пронзительно смотрел, так выразительно шевелил кустистыми бровями, что намек было трудно не понять. Я подозревала, что Шин знает, из какой я семьи — да агентурной сети старика может позавидовать само Министерство государственной безопасности! — и была благодарна, что ректор никогда не заводил разговор на эту тему.
Незадолго до того отец внезапно вспомнил о моем существовании: позвонил и велел перестать маяться дурью, что-то кому-то доказывать, и наконец перейти в нормальный университет из первой тройки страны, он уже обо всем договорился. Когда я наотрез отказалась, пообещал позаботиться, чтобы мне, такой-сякой неблагодарной дочери, просто стало негде работать!
Вот и…
Ух, как же я тогда взвилась! Даже не помню, как добралась до главного офиса (гнев в пути всё разгорался, словно скорость была ветром, раздувающим пламя), как кричала в его кабинете… Зато все его слова и выражения запомнила намертво.
А к вечеру обнаружила, что семейные карты-счета заблокированы, ведь самое страшное наказание, по мнению нашего отца, — это лишение тебя денег. Я практически не расстроилась, даже смешно стало: ну, и что он может сделать дальше? Даже не заметил, что я уже пару лет почти к ним не прикасалась!
На следующий день я отправилась к ректору с извинениями за доставленные неприятности и заявлением на увольнение. Шин вновь долго размышлял бровями, а потом велел не торопиться, скоро всё наладится, уйти я всегда успею, а он не готов терять такую талантливую и милую преподавательницу (и такую согласную на ма-аленькую зарплату, прокомментировала моя внутренняя старушка). Нет-нет, и слушать не желает, иди работай, учитель Мейли!
Через пару недель, к моему удивлению и удовлетворению ректора, наш колледж и впрямь получил все необходимые документы. Я решила, что отец окончательно махнул на меня рукой или уже отвел душу, лишив материальной поддержки.
Ан нет, он попросту отправил ко мне другой подарок!
Под названием Маркус Чэн…
«Подарок», не подозревающий о моих воспоминаниях, по-прежнему улыбается.
— То есть, я, представшая перед вами в виде… м-м-м… гуя[2], вас нисколько не напугала? — холодно уточняю я.
— Вы произвели очень сильное впечатление! Просто незабываемое, — заверяет Чэн.
— А вы и впрямь храбрый мужчина.
— Да, я же говорил!
Борясь сама с собой, некоторое время нерешительно гляжу на «храбреца», расслабленно попивающего вино. Очень хочется поведать этому трезвомыслящему, несуеверному, как он утверждает, человеку, о своем памятном визите к шаману: как он это воспримет? Как мистификацию, в чем — отчего-то безуспешно — я пытаюсь уверить саму себя?
Чэн встречает мой взгляд и тут же спрашивает:
— Хотите мне что-то сказать, Эбигейл? Или о чем-то спросить?
Мотаю головой. Привычка к скрытности уже намертво врезалась в мою натуру: ведь совершенно неизвестно, чем, когда и где аукнется мне минутная откровенность!
— Жалко, — непритворно вздыхает гость. — Кстати, вы хотя бы заглянули в папку, которую я вам дал?
— Просмотрела, да. — Поспешно добавляю: — Не то чтобы это мне особо интересно, просто заходили подруги и…
— Вы уже обсуждаете меня со своими подругами? Хороший признак!
Опять смеется, ну что ты будешь делать! Просто вечер юмора и смеха какой-то!
Криво улыбнувшись — мол, оценила шутку! — в свою очередь отпиваю из бокала.
— Как вам вино? — спрашивает Чэн.
— Неплохо, — пригубливаю снова, чтобы удостовериться. В голове приятно шумит, в желудке тепло. Вдруг вспоминаются слова Захарии: «не принимайте никакого угощения!» — и я скоренько отставляю бокал.
— Фу-ух, — с явным облегчением выдыхает гость. — А то я совсем забыл спросить о ваших предпочтениях — белое-красное, сладкое-кислое…