ЛЮБЛЮ
Шрифт:
проса, как-то потерялся, загрустил и если бы не приход сокурсников
Леденцова, то непременно бы впал в тоску.
Сокурсники пожаловали вовремя, и тем ценнее был их приход,
что пришли не с пустыми руками. Принесли две трёхлитровые банки
с пивом, место распития которого, после ухода Лили из дома, пере-
местилось со сквера ГИТИСа на квартиру к Генке.
Отказавшись от предложенного пива, попрощавшись со всеми,
Фёдор ушёл.
«И что мне до них, заплетённых страстями? – Думал он, выходя
от Леденцова. – У меня своё дело, своя работа. Что я нос свой сую по-
всюду? Ведь, пожалуй, что и деньги-то им не нужны. Появятся день-
ги – придется работать, а так на всё оправдание есть. Нам не дали ра-
ботать. Хотя нельзя так думать. Плохо, что я так подумал о них. Про-
стите, милые меня грешного, простите мне злой мой язык. А всё без-
делье, праздность проклятая. Она, как трясина, засасывает, губит лю-
дей. И как не хочется тебе, Фёдор Алексеевич, идти к Черногузу, но
идти придётся. И, скорее всего, сегодня же».
Идти к Черногузу он намеревался за деньгами, которыми преж-
де, по обоюдному согласию с Вадимом, как бы побрезговали.
О Горохополове и о том, что с ним произошло, Фёдор старался теперь
не думать и откладывал это известие и все мысли о нём «на потом».
Хотя, в глубине души, неслыханное падение и последовавший вслед
за этим разврат Вадима и Геннадия объяснял не столько праздностью,
сколько именно этим преступлением. А точнее, страшным известием
о преступлении товарища, безусловно потрясшем обоих и подмявшем
под себя их неокрепшие представления о добре и зле, как подмяла бы
тяжёлая чугунная плита молодые зелёные побеги.
Не надеясь застать Степана дома, Фёдор всё-таки ему позвонил.
«Купается в море», – думал он, слушая длинные гудки, но вдруг,
трубку кто-то поднял, и он услышал на другом конце провода чей-то
голос, отдалённо напоминающий голос Степана.
– Стива, это ты? – спросил Фёдор.
– 420 –
– Я, я! – Взволнованно заговорил Степан. – Я думал, что опять
Григорий Данилович. Он мне сейчас... Он только что звонил, сказал,
что Марина в Склифосовского. Ты, как нельзя, кстати. Поедем вместе,
один боюсь. Тесть хоть и сказал, что сама звала, а там, кто знает, по-
падёшь впросак. Я уже выходил, с лестницы вернулся. Думал, снова
тесть звонит, что-то уточнить хочет. Умоляю, поедем. Мне к ней од-
ному никак нельзя. Ты, давай, выходи и жди у подъезда, я сейчас за
тобой заеду!
Через полчаса на «Волге» ГАЗ-24, доставшейся Степану от отца,
друзья уже ехали в сторону института Склифосовского. По дороге
Степан рассказывал Фёдору о том, что произошло. Как ему стало из-
вестно от тестя, Марина поехала к Ватракшину за деньгами на кино, и
по пути их машина попала в аварию, залетела под самосвал. Сам Ват-
ракшин скончался на месте, а Марина попала в больницу и, будучи,
по словам тестя, тоже при смерти, просила позвать его (Степана), яко-
бы только за тем, чтобы проститься.
– Только с ним одним, – повторял Степан дрожащим голосом
слова, переданные ему тестем. – Тут, Макейчик, столько перемен.
Столько всего нового в моей жизни случилось. А Марина... Я ведь к
ней хотел идти просить прощения, чтобы снова жить вместе. Потому
как, куда не верти, я ей муж, а она мне жена. По-настоящему, она од-
на у меня и была. Её только я и любил. Её одну только и помню. Как
думаешь, простит, если на коленях прощение просить буду?
– Не знаю, как будешь просить, – сказал Фёдор и, посмотрев
пристально на Степана как на человека, который сам не понимает, что
говорит, тихо напомнил. – Ты же сказал, она при смерти?
– Да, да. Это-то самое страшное, – взволнованно забормо-
тал Степан. – Что, если тесть не соврал, как всегда, а именно так
всё и есть?
Но тесть, к общей радости, соврал почти по всем пунктам, за ис-
ключением разве того, что дочь, действительно, хотела видеть мужа.
Во-первых, Ватракшин был жив, лежал в реанимации, и врачи, приняв
меры, уже не опасались за его здоровье, во-вторых, и сама Марина не
– 421 –
походила на человека, находящегося при смерти. Она лежала в от-
дельной палате, целая и невредимая, с румянцем на щеках и явно не
подходящим её цветущему виду, диагнозом «сотрясение мозга».
Степан тут же, немедля, стал просить прощения у жены и, обе-
щая во всём быть полнейшим рабом, предлагал снова жить вместе, как
и подобает законным супругам. Просил верить, призывал в свидетели
Фёдора. На колени, впрочем, не пал, что было бы, конечно, уже лиш-
ним. Марина, которая, возможно, сама собиралась просить прощения
и уж само собой, от гордого мужа да ещё в присутствии Фёдора, слов
таких услышать не ожидала, из розовощёкой стала пунцовой и на
мгновение с ответом замешкалась. Не говоря ничего Степану, она
привлекла к себе Фёдора и шепнула ему на ушко:
– Умоляю, о том, что было на даче – ни слова.