Чтение онлайн

Ванька, ещё не смекающий, куда клонит Сашка, лишь насупился, честно пытаясь понять причину такого веселья.

— А чего сотню-то? — проворчал он, не находя в словах товарища ничего смешного.

— А чего их, басурман, жалеть? — Сашка, задыхаясь от хохота, хлопнул молодого по плечу так, что тот едва из седла не вылетел. — Ну, коли тебе мало — так и две сотни впишут, не жалко!

Глядя на них, я лишь сильнее сжал поводья. Пусть смеются. Пока они смеются — они живы. А до правды, что наши кресты уже давно поделены между теми, кто сидел за телегами, им ещё расти и расти.

В какой-то миг мне стало до боли жалко этого простодушного мальчишку, и я прикрикнул на Сашку, чтобы он унял свои насмешки. Одно дело — подтрунить по-братски, а другое — изводить человека до того, что и в морду схлопотать недолго. Драк нам сейчас только не хватало: в вылазках, почитай, без увечий обошлись, не хватало ещё сейчас, на обратном пути, физиономии друг другу разрисовывать.

Впрочем, насчёт отсутствия травм я, видать, сглазил. Едва мы добрались до медицинской повозки, лекари обступили меня со всех сторон, точно коршуны. На счастье, среди них оказался толковый врачеватель — сработал как надо: заговором да умелым руконаложением боль снял в один миг. А дальше всё пошло по привычному сценарию: дощечку в зубы — чтоб не орал да челюсть в пылу не повредил, руку на стол, и ну колупаться, вскрывать, да латать разошедшиеся швы. Доктор ругался так, что уши вяли, и всё грозился списать меня в тыл. Я в ответ лишь зубы скалил, а он, не шутя, бумагу выправил.

— Ваше благородие, может, не стоит? — я покосился на заполняемую справку, чувствуя, как внутри всё протестует. — Я ж ещё в силе, повоевать годен. Хоть сейчас в строй! Да разве ж это рана, так, царапина…

— Вахмистр, — он зыркнул на меня исподлобья, с тяжёлым недовольством. — Ты чего, без рук остаться мечтаешь? Всё, разговор окончен. Твоя война на этом завершена, слышишь меня? В госпиталь, на излечение. Месяц — это минимум, поменьше даже не проси!

Оставалось мне лишь тяжко вздохнуть да принять злосчастную бумагу, хотя на душе кошки скребли: врач, супротив моих надежд, не поленился сделать пометку в своей книге. Впрочем, много ли шансов, что он вспомнит о моём скромном лице? Стоило нам отъехать от колонны на сотню шагов, как я решительно скомкал предписание, чиркнул спичкой и скормил бумажку огню. Ишь чего удумали — в тылы меня списать! Вернёмся в лагерь — Нуляра, если прижмёт, подлатает куда вернее всякого штабного эскулапа.

Выкинув в поле догорающий огарок, я пришпорил коня, направляясь к нашему стану. Казачата, сперва приунывшие из-за моей «отставки», теперь глядели на меня с нескрываемым изумлением, наблюдая, как справка обращается в пепел. И пускай эта бумага была единственным свидетельством того, что я вообще находился здесь, в этом аду — цепляться за неё было пустой тратой времени. Давно уж я отучился искать правду в армии. Мы, иррегуляры, для них — лишь расходный материал, годный только на то, чтобы затыкать дыры там, где честная пехота пасует. За это, конечно, и деньгами не обижают, и в чинах прибавляют прытче, и даже землицей за особые заслуги пожаловать могут. Да вот беда: для таких милостей нужно с начальством дружить, в десны целоваться, а я — птица вольная, для штабных неудобная, да, как на грех, до неприличия живучая. Будь я дворянином — вся грудь бы в Георгиях сияла, а так — всего лишь вахмистр.

Обратный путь выдался на диво скучным. Где прошла такая прорва армейского люда, партизанам ловить было нечего: всех их либо перещёлкало дозорное охранение, либо выбили императорские разведчики из Особой сотни, шедшие в составе колонны.

— А в лагере сейчас поди кашу с тушёнкой подают, — мечтательно протянул Егорка, когда мы уже час как были в пути, сглатывая слюну от голодных дум.

— Ну вот приедем и пожрём, не дави на больное, — недовольно буркнул Алексеев, которому пустой желудок не давал покоя больше, чем свежая рана.

Я лишь усмехнулся про себя: этим троим после прибытия, глядишь, и удастся выгадать пару часов на отдых, а вот мне покоя не видать. Предстоял доклад полковнику, а Воронов, зная его натуру, вряд ли даст передышку — наступление-то уже на носу. Я был уверен: едва успею глаза сомкнуть, как снова пошлют в какую-нибудь деревню «досматривать» да вынюхивать.

Однако судьба распорядилась иначе. Едва мы поравнялись с въездом в лагерь, как путь нам преградили караульные.

— Группа вахмистра Гриневича? — строго поинтересовался пехотинец, перехватив винтовку наизготовку.

Я молча кивнул в ответ.

— Вам приказано: по прибытии немедленно следовать в расположение сотни для проведения реорганизационных мероприятий, — отчеканил боец.

Слова про «реорганизационные мероприятия» отозвались в груди странной тяжестью, какой-то нехорошей догадкой. Смысла я до конца не уловил, но почуял — дело пахнет переменами, и вряд ли они придутся мне по душе. Не дожидаясь лишних вопросов, я лишь коротко кивнул караульному и, пришпорив коня, повёл парней прямиком к нашим палаткам, гадая, что же там стряслось за время нашего отсутствия.

У костра, словно на привале у лихих разбойников, кучка казачат в грязище по самые уши прихлёбывала спиртное, горланя непотребные песни. Вокруг же суетились тыловики, сноровисто разбирая наши палатки и растаскивая койки, будто нас решили извести под корень или враз перебросить на другой край света.

— Чего буяните, казарла?! — рявкнул я, едва сдерживая ярость при виде этой вакханалии. — А ну, по струнке, пока нагайки не отведали за бесчинство! Где ваш командир, чёрт возьми?!

— Убили, — донёсся глухой, до боли знакомый голос.

Я в один прыжок спрыгнул с седла и, не раздумывая, шагнул к компании. Под коркой запекшейся крови и дорожной пыли я не сразу признал Петруху — нашего балагура, что знал все местные обычаи назубок. Сейчас от него осталась лишь тень.

— Как убили?! — прохрипел я, глядя, как он, не мигая, вновь прикладывается к бутыли с мутной сивухой.

— Вот так… убили, — тяжко уронил он слова, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту.

— А ну, стройся! Живо! — гаркнул я, не давая оторопи взять верх.

Пришлось с силой выпинывать одуревших казаков из палаток, отгонять их от костров, приводить в чувство. Итого насчитал восьмерых — всё мальчишки, ни единого офицера, ни одного усатого дядьки, кто мог бы взять на себя командование. Ещё четверо, как выяснилось, лежали в лазарете при смерти, ожидая отправки в глубокий тыл. От нашей лихой сотни остался сущий ошмёток, растерзанный и осиротевший.

Осознание ударило под дых, тяжелее любого кавалерийского удара: пока мы рыскали по вражьим тылам, уничтожая их орудия, нашу собственную сотню перемололи в труху.